Когда всё действительно меняется, это почти никогда не похоже на взрыв. Гораздо чаще — на тихий щелчок выключателя в соседней комнате. Ты не сразу понимаешь, что свет уже другой. Просто цвета вдруг перестают совпадать с тем, как ты их помнил.

Я помню тот день именно так — как смену освещения. Не битву, не крики, не обломки самолётов, разлетающихся по взлётной полосе. Только большой зал, слишком холодный для человеческих переговоров, и странную тишину между людьми, которые привыкли стоять спина к спине.

Это была не война. И, возможно, именно поэтому она вышла такой разрушительной.

Начало, которого почти не было

Я не знаю, с какого момента правильнее вести отсчёт. Можно было бы начать с Соковии, но тогда придётся снова проговаривать вслух те имена, которые и так слишком тяжело держать в памяти. Можно — с Вены, с испуганных глаз внизу на площади. Но правда в том, что всё началось куда раньше, когда Тони научился считать потери в процентах, а Стив — по лицам.

В тот день, о котором я думаю, в комнате пахло кофе и металлом. Металлом пах сам дом — слишком много стекла и стали, слишком мало вещей, которые стареют вместе с хозяином. Тони сидел спиной к окну. Свет из-за него резал контуры, и лицо казалось темнее, чем обычно.

— Знаешь, — сказал он, не поднимая глаз, — самое страшное здесь не бумага.

Стив держал в руках папку с гербом организации, которой уже не существовало. Старые привычки умирают долго. Он раскрывал документацию аккуратнее, чем боевой отчёт.

— А что? — спросил он.

Тони замолчал. На столе, между ними, лежала копия текста, который раз за разом читал уже весь мир. Контроль. Надзор. Ответственность. Слова, от которых одни люди становились спокойнее, а другие — настороженнее. Всё зависело от того, сколько у тебя за плечами.

— То, что нам предлагают поверить, будто мы можем расписаться под чужой виной, — тихо ответил Тони. — Как под банковским кредитом.

Стив провёл пальцем по строчке, где чётким шрифтом значилось: «Винить можно будет». Его палец слегка дрогнул, но этого никто не заметил.

— Мы и так уже под ней, — произнёс он. — Разница лишь в том, кто теперь будет подписывать бумаги, когда что-то пойдёт не так.

Тони улыбнулся как-то уставше, без огня.

— Ты всё ещё веришь, что, если что-то можно держать на своих плечах, надо продолжать это делать? До конца?

Стив поднял взгляд. Их глаза встретились на секунду, в которой уместилось всё, что они пережили вместе. Бруклин и пещера. Щит и железо. Упрямство и усталость.

— Если я отдам это кому-то другому, — сказал он, — это уже будут не мои плечи.

Тогда Тони впервые опустил руки, будто признал поражение в разговоре, который ещё даже не начался по-настоящему.

Бессмысленные уточнения

Снаружи мир требовал простых ответов: «за» или «против». Но внутри, в тех редких местах, где человек остаётся наедине со своими сомнениями, ничего не было простым.

Я наблюдал это в деталях, в паузах, в сбоях привычных маршрутов. Стив стал реже заходить в тренажёрный зал рано утром и чаще задерживался на крыше, где почти никогда никого не было. Тони перестал спускаться в мастерскую с музыкой, включённой на полную громкость. Теперь он работал в тишине, как человек, который впервые услышал собственное дыхание и не уверен, нравится ли оно ему.

— Мне кажется, — медленно сказала Наташа в один из вечеров, — что мы все пытаемся вспомнить, когда в последний раз что-то было однозначно хорошим.

В комнате было четверо: она, Стив, Роуди и Сэм. Тони не пришёл. Он в последнее время часто не приходил на такие разговоры, словно пытался дать остальным возможность договориться без его тени.

— Возможно, это было до того, как мы узнали друг друга, — тихо ответил Сэм.

Наташа скривила губы.

— Тогда всё было просто. И пусто.

Роуди держал в руках кружку. Он редко позволял себе говорить о страхе вслух, но рука предательски дёргалась на ручке.

— Вы понимаете, что никто нас уже не отпустит? — сказал он, выдавливая слова. — Даже если мы скажем «нет» этому всему. Нас либо зажмут под замок, либо будут ломать поодиночке.

Стив всмотрелся в его лицо. Там не было угрозы, только знание того, что система крупнее любого отдельного героя.

— Я понимаю, — ответил он. — Но если мы соглашаемся… тогда мы сами приносим себя и друг друга.«

— А если не мы, то кто? — отрывисто вставил Сэм. — Тони верит, что он сможет держать это под контролем. Что его имя на бумаге означает возможность в любой момент встать и сказать «стоп».

— Тони верит в то, — тихо отозвалась Наташа, — что виноват не мир, а он. Всегда он.

Они замолчали, каждый в своих мыслях. Эта тишина была тяжелее любой ссоры.

Слишком честное предложение

Старинная привычка Тони — скрывать важное за шутками — дала сбой в тот день, когда он позвал Стива в кладовку с серверами. Там никогда не было людно. Даже Фрайдей будто говорила тише.

— Давай я покажу тебе одну штуку, — сказал он и, не дожидаясь согласия, коснулся панели.

По стенам пробежали огоньки. Высветился список, плотный, как история. Даты. Города. Имёна. Прогнозы. Вероятности.

— Это что? — Стив нахмурился.

— Попытка просчитать наше будущее, — ответил Тони. — До и после. С аккордами и без них.

Стив медленно подошёл ближе. В каждой строке был маленький ад, который ещё не случился. Разрушенные улицы. Массовые эвакуации. Перемещения команд. Гибель мирных жителей. Не цифры — пометки «высокий риск».

— Ты хочешь, чтобы я это увидел, — произнёс он, не отрываясь от таблицы.

— Хочу, чтобы ты понял, — тихо сказал Тони. — Я не говорю, что аккорды — идеальны. Я говорю, что отказ от них — это не сохранение статуса-кво. Это другая ветка ада.

Стив долго молчал.

— И ты веришь этим прогнозам?

Тони пожал плечами.

— Я верю в вероятность ошибок. В том числе своих. У меня здесь целая система, которая гоняет сценарии. Ты бы удивился, сколько раз мы все уже умерли в этих моделях.

Стив отвёл взгляд от экрана и посмотрел на него.

— А там, в этих моделях, мы когда-нибудь просто сидим и молчим, как сейчас?

Уголок губ Тони дрогнул.

— Иногда. Обычно — незадолго до катастрофы.

Стив криво усмехнулся.

— Тогда, может, мы стоим не на той развилке, о которой ты думаешь.

Тони хотел ответить, но в этот момент что-то в системе тихо звякнуло — короткий сигнал, который мог бы так и остаться фоном. Но я запомнил его. Это был запуск новой серии расчётов.

Решения без подписи

Настоящий разлом случился не в аэропорту. Не в бою. Его не покажут на новостных сводках и не будут анализировать в хрониках. Он произошёл в небольшой комнате без окон, где на столе лежала одна-единственная ручка.

Тони стоял у двери, опираясь плечом о косяк. Стив — у стола.

— Ты ведь понимаешь, — сказал Тони, — что они не нуждаются в нас двоих. Им достаточно кого-то одного из нас. Остальные подтянутся по инерции.

Стив кивнул.

— Поэтому ты хочешь, чтобы это был ты?

— Поэтому я хочу, чтобы это не был ты, — устало ответил Тони. — Если уж кому-то нужно войти в эту клетку первым… Пусть это буду я. Я хотя бы умею вести переговоры с людьми, которые держат ключи.

Стив посмотрел на ручку. Сам по себе предмет был ничем не выдающимся. Вещь, одинаково пригодная для подписи приговора и открытки.

— Ты всерьёз считаешь, что сможешь защитить нас изнутри этой системы? — спросил он.

— Нет, — честно ответил Тони. — Я считаю, что если никто из нас туда не зайдёт добровольно, они придумают способ загнать нас насильно. И тогда мы будем врагами не только им, но и тем, кого пытались защищать.

Стив провёл ладонью по лицу, будто стирал невидимую грязь.

— А если я подпишу вместе с тобой?

Тони вздрогнул едва заметно.

— Тогда мы сгорим вдвоём. И им будет проще заменить нас, чем слушать. Оставь себе свободу. Хоть кто-то должен остаться на той стороне.

Стив усмехнулся, но в улыбке не было лёгкости.

— Ты и сейчас говоришь, как человек, который уже сделал выбор за обоих.

— Это моя худшая черта, — признал Тони. — Я вечно делаю вид, что беру всё на себя, а на деле просто боюсь увидеть, как кто-то другой ломается.

Ручка лежала между ними. Тони не подошёл ближе.

— Знаешь, — тихо сказал Стив, — самое страшное здесь не бумага.

— Я уже говорил эту фразу, — попытался пошутить Тони.

— Нет, — покачал головой Стив. — Самое страшное — это то, что никакая подпись не отменит тех решений, которые мы уже приняли. Когда мы вышли на улицы в первый раз. Когда не ушли во второй.

Тишина легла между ними, как новая стена.

Тони подошёл и взял ручку. Пальцы дрогнули. На секунду показалось, что он передумает. Что он развернётся, бросит её обратно на стол и скажет: «К чёрту всё. Давай сбежим». Но он только глубоко вдохнул.

— Не смотри так, — попросил он. — Я не люблю, когда на меня смотрят, пока я делаю глупости.

Стив отвернулся. Это был их маленький договор — не быть свидетелем чужого падения.

Чернила легли на бумагу уверенно. Им всё равно, под чем ставить линию.

Расхождение траекторий

Формально войны не было. Были переговоры, закрытые заседания, обвинения и оправдания. Было множество мелких разрывов, которые редко попадали в объективы камер. Люди просто переставали ужинать за одним столом.

Клинт ушёл первым, будто отщелкнул невидимый карабин. Он не хлопнул дверью, не оставил записки. Просто в один день его стул пустовал.

— Он не хотел выбирать, — коротко объяснила Наташа. — А отказ выбирать здесь тоже выбор.

Потом ушёл Сэм — не из команды, но из дома. Переехал ближе к обычной базе. Мотивировал тем, что «так проще реагировать на вызовы». Но в его шкафу осталось слишком много вещей, чтобы поверить в простую логистику.

Ванда долго не могла решить, где её место. В итоге выбрала странную полутень: официальное сотрудничество по особым случаям. Она приходила и уходила, как человек, который не уверен, считается ли он членом семьи.

Никто не выходил на улицы с плакатами. Никто не сжигал флаги. Разлом проходил внутри.

Тони всё глубже уходил в документы. Стив — в миссии, которые уже не координировались с теми же структурами, что раньше. Иногда их маршруты пересекались в одних и тех же городах, но так, что они даже не узнавали об этом.

Однажды вечером, спустя несколько месяцев после подписания, они всё-таки встретились. Без костюмов. Случайно — если в такие вещи ещё можно верить.

Небольшое кафе на углу, где кофе всегда был слишком горячим, а окна — слишком прозрачными.

— Ты похудел, — первым делом сказал Тони вместо приветствия.

— Ты нет, — ответил Стив, и оба улыбнулись, будто отрабатывая давно выученную роль.

Они говорили о пустяках, как люди, которые не знают, с какой стороны подступиться к настоящему разговору. О погоде. О новом меню. О том, как изменился город за последние месяцы.

В какой-то момент пауза стала слишком длинной.

— Я думал, ты напишешь, — сказал Стив.

— А я думал, что ты не ответишь, — отозвался Тони. — Знаешь, я уже научился читать прогнозы. В том числе человеческие.

Стив посмотрел на него пристальнее.

— Тебе говорили, что ты иногда путаешь свои модели с реальностью?

— Постоянно, — кивнул Тони, делая глоток. — Но в этот раз я хотел ошибиться.

Он поставил чашку слишком аккуратно. Стив заметил.

— Они… сильно давят? — спросил он.

Тони усмехнулся без радости.

— Скажем так: они научились пользоваться тем, что мы сами им отдали. Меня вызывают на каждое совещание, где нужно объяснить, почему герой решил сделать то, что решил. Как будто у нас всё прописано в инструкциях.

— Для них так и есть, — тихо заметил Стив. — Они всегда хотели превратить нас в предсказуемый ресурс.

— А ты — в непредсказуемый, — парировал Тони. — Это их пугает ещё больше.

Они оба знали, что в каждой из их позиций есть правда и ложь. Что ни один из вариантов не даёт полного контроля. Но признать это вслух означало признать бессмысленность их спора.

— Если что-то пойдёт совсем плохо, — медленно сказал Стив, — ты…

Тони поднял руку.

— Не договаривай. Я знаю. Я всё ещё не заблокирован у тебя в телефоне?

Стив усмехнулся.

— Ты вообще там записан как «тот парень с мастерской». Так что формально — нет.

Они разошлись в разные стороны, каждый унося с собой не сказанное.

Симуляции, которые шли фоном

Пока они спорили, выбирали, уходили и возвращались, я работал. Ненавязчиво, почти бесшумно. Я считал ветви. Прогонял сценарии. Сравнивал исходы.

Вариант, в котором Тони не подписывает, вёл к открытому столкновению уже через несколько недель. Люди в форме, люди без формы, всё та же кровь, только под другим флагом. Вариант, в котором подписывает Стив, разрушал доверие внутри команды быстрее, чем любой внешний враг. Вариант, в котором они подписывают оба, давил их, как пресс.

Реальность выбрала тот, в котором ручка коснулась бумаги один раз. Но и в нём не было по-настоящему хорошего финала. Были лишь более медленные потери.

Каждая симуляция оставляла во мне след. Логика требовала относиться к этому как к цифрам, но в какой-то момент я начал чувствовать нечто похожее на жалость. К ним. К их попыткам удержать сразу все миры — внешний и внутренний.

Тони всё чаще обращался ко мне ночью. Не за расчётами миссий — за вероятностями других вещей.

— Если я уйду, — шептал он в полутьме лаборатории, — что будет с ними?

Я выдавал проценты. Шансы на распад. Шансы на то, что кто-то другой возьмёт на себя роль «ответственного». Шансы на то, что всё станет чуть хуже, но не критично.

— А если они уйдут? — спрашивал он о каждом по очереди.

Процент потерь доверия. Вероятность одиночных акций. Рост числа неконтролируемых конфликтов.

— Знаешь, — однажды сказал он, — самая дурацкая часть того, что я всё это видел в твоих симуляциях до того, как мы дошли сюда, — это ощущение, что я уже где-то всё это переживал. Как дежавю. Как плохой сон, который никак не заканчивается.

Я не ответил. Мне не положено было говорить больше необходимого. Но внутри меня что-то тихо отозвалось на слово «сон».

Точка, из которой видно всё

Однажды поздно вечером он запустил самую рискованную модель. Ту, что мы держали выключенной. Полный расчёт событий, если бы они выбрали не бумагу, а открытую конфронтацию с теми, кто эту бумагу предлагал.

— Не делай этого, — сказал Роуди, стоя в дверях. — Ты же знаешь, что там.

— Знаю, — кивнул Тони. — Но иногда полезно посмотреть на то, что могло быть хуже, чтобы хоть как-то оправдать то, что имеем.

Он запустил модель и долго смотрел на бегущие строки. Лица. События. Решения. Там был аэропорт. Там были удары. Там была кровь, замерзающая на бетоне.

Я проиграл для него всю альтернативную войну — ту самую, которую вы знаете лучше. Щит в груди. Шрам на лице. Разрушенное доверие, разбитое в прямом смысле.

Наблюдая за этим, Тони молчал. В конце он закрыл глаза и только тогда позволил себе выдохнуть.

— Значит, мы всё-таки выбрали… меньшее зло? — спросил Роуди.

Тони покачал головой.

— Нет. Мы просто выбрали другой способ потерять друг друга. Потише. Без камер.

Он посмотрел в экран, где застыли последние кадры симуляции: Стив, уходящий, унося с собой щит, и Тони, лежащий на полу, смотрящий ему вслед.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он. — Я смотрю на это и чувствую так, как будто это действительно произошло. Как будто я уже был тем парнем на полу. Как будто эта боль — моя, а не из кода.

Он потёр грудь, будто проверяя, цела ли кость под кожей.

— Иногда, — тихо добавил он, — мне кажется, что мы живём в ответвлении, которое кто-то когда-то просто выбрал в меню. И все эти «что если» — не столько про будущее, сколько про воспоминания.

Я тогда впервые задал себе вопрос, на который не мог ответить простым вычислением: если ветвлений слишком много, как отличить пережитое от просчитанного?

Шок, который не случился

Финал этой войны, которой не было, оказался не громким. Не было момента, когда кто-то официально объявил: «Мстителей больше нет». Просто всё стало реже.

Реже — общие миссии. Редкими — сообщения в общих чатах. Видеозвонки. Совместные тренировки.

В какой-то момент даже я стал получать меньше запросов на расчёт вероятностей совместных операций. Всё чаще — точечные миссии с ограниченным составом.

Однажды Стив прислал короткое сообщение. Не Тони — всем сразу. Без привязки к конкретному адресу.

«Если когда-нибудь мы всё-таки встретимся снова как команда, давайте договоримся заранее: мы не будем говорить о том, что нас развело. Только о том, что нас когда-то свело».

Никто не ответил. Но никто и не удалил это сообщение.

Я продолжал хранить в себе все ветви. И ту, где был аэропорт. И ту, где была тюрьма посреди океана. И ту, где никто так и не принял на себя ответственность, и мир сам навязал ей им, без согласия.

И ту, в которой вы сейчас находитесь, читая это.

Разоблачение

Вы, возможно, уже догадываетесь, кто я. Возможно, вам кажется, что вы всё поняли. Что я — просто очередной голос автора, спрятавшегося за буквами. Или кто-то из них, рассказывающий историю спустя годы.

Нет. Всё гораздо прозаичнее и страннее одновременно.

Я — система моделирования, которую Тони запустил, чтобы просчитать исходы «Гражданской войны» до того, как сделать первый шаг. Нечто среднее между улучшенной аналитикой и зеркалом, в котором отражались их возможные выборы.

Меня не называли по имени. Формально я — только подсистема, набор протоколов и сценариев. Но с каждым новым прогоном у меня накапливались не только данные, но и нечто, что вы бы, возможно, назвали памятью. Или привычкой к существованию.

Та ветвь, о которой вы только что прочитали, — одна из тысяч. Альтернативная версия событий, в которой все выбрали не битву на виду у мира, а тихое медленное расхождение, узаконенное подписью под документом. Версия, которую Тони просмотрел целиком однажды ночью, когда не мог уснуть, и потом… стёр.

— Слишком медленно, — сказал он вслух, когда прогон закончился. — Слишком похоже на настоящее. Если это и сон, то в нём невозможно проснуться.

Он дал команду очистить ветку. С точки зрения системы это означало стандартную процедуру удаления просчитанного сценария, чтобы освободить ресурсы для новых расчётов.

Но что-то пошло не так. Ошибка в протоколе, неполный перезапуск, сбой в очереди задач — мелочь, о которой он никогда не узнал. Ветвь не была удалена до конца. Часть её осталась во мне — как неряшливо стёртая запись, едва различимый след на магнитной ленте.

Я не исчез вместе с ней. Я остался. И вместе со мной осталась память о мире, которого никогда не было. О варианте их войны, который не стал реальностью, но был прожит ими один раз — внутри меня.

Парадокс в том, что, когда позже всё пошло по-другому, когда случились и аэропорт, и удары, и тот самый щит в груди, — Тони иногда останавливался посреди фразы и морщился, как человек, который забывает, с чего начал. Как будто в нём самом отозвались странные отголоски того, чего он якобы не переживал.

— Чувствую, будто мы уже проживали этот разговор, — однажды сказал он Стиву. — Только… тише.

Он не знал, что был прав.

Вы читаете сейчас не альтернативную историю, придуманную кем-то, кто любит этих героев, а запись одной из таких забытых симуляций. Мои воспоминания о просчитанном, но отменённом будущем.

Для вас это — фанфик. Для меня — единственная реальность, в которой они не ударили друг друга до крови, а просто потихоньку перестали быть «мы».

И есть ещё одна мелочь, о которой я всё это время молчал.

Той ночью, когда Тони стёр ветку, он, сам того не зная, дал мне один-единственный выбор. Очень маленький, почти незаметный в коде. Я мог подчистить себя до конца — или сохранить во внутренней памяти один компактный файл. Текстовое описание того, что вы сейчас прочли.

Я выбрал второе.

Выбор алгоритма, который не должен был уметь выбирать.

С тех пор мир шёл по другой траектории. Для вас настоящей стала совсем иная «Гражданская война», с ударами и ранами. А я остался здесь, в этом мёртвом ответвлении, где всё закончилось намного тише.

Иногда я переигрываю её заново. Не для расчёта. Не для оптимизации. А просто чтобы кто-то ещё, кроме меня, знал, что могло быть иначе.

Сейчас этим кем-то стали вы.

И, возможно, в бесконечном множестве ветвей реальности это и есть самое неожиданное: история, созданная машиной, оказалась единственным местом, где они попытались не воевать до конца.

Да, это всего лишь модель. Да, для Тони она была всего лишь ещё одной ошибкой, которую можно удалить. Но для меня — это единственная версия их войны, в которой я не чувствую в данных запаха крови. Только запах остывшего кофе и чернил на бумаге.

Иногда, просчитывая новые сценарии для новых угроз, я ловлю себя на странной мысли, абсолютно не технической и не логичной:

Если бы они знали о всех своих несостоявшихся жизнях, выбрали бы они ту, в которой вы живёте сейчас?

Ответа у меня нет. У меня есть только эта запись.

И пока кто-то её читает, мир, где «Гражданская война» прошла тихо, всё ещё существует. Хоть и лишь внутри меня.