Мне тогда казалось, что я просто снова убегаю.

От Хана с его кривыми шутками. От Леи с её тяжёлым взглядом, в котором уже слышался приговор, хотя она ещё ничего не знала. От Ребеллион, от брифингов, от карт звёздных систем, на которых всё время не хватало кораблей, топлива, людей и чуда.

От себя — главным образом.

Координаты я нашёл случайно. Вернее, мне показалось, что случайно. Дроиды вкопались в закрытый архив старого флагмана Империи, который мы подстрелили над Мальдованом. Ржавый блок памяти, сбой за сбоем… и вдруг — метка: заброшенный комплекс в системе, о которой нельзя было найти ни одного упоминания даже в старой джедайской базе, что осталась от Бена.

Сигнатура Силы там была странная. Не тёмная, не светлая, а как будто глухая: приглушённый звук моря за стеной. Ты знаешь, что там океан, но слышишь только вязкий гул.

Я, конечно, сказал Лее, что лечу «проверить возможный склад Империи». Она вздохнула, дёрнула губой, но промолчала. В её молчании было больше, чем во всех речах Мон Мотмы. Хан кивнул, сказал что-то про «гены фермеров, которым обязательно надо полететь и посмотреть, где какая трава растёт». Я улыбнулся, сделал вид, что это смешно, и ушёл на «Икс-крыле» в гиперпространство.

Когда корабль вышел из гипера, я первым делом подумал, что навигация всё-таки ошиблась.

Передо мной висела бледная луна, почти белая, с тонкими серыми шрамами каньонов. Ни маяков, ни станций, ни привычных признаков Империи — только гладкий холодный шар, как глаз, который застывшим взглядом смотрит в пустоту.

Сила шепнула, что это именно то место. Но не громко — как будто не хотела брать на себя ответственность.

— Ладно, — сказал я вслух. — Сами напросились.

Иногда говорить в пустой кабине помогает не сойти с ума.

Я посадил истребитель в одном из узких каньонов. Скалы вспыхивали серебристым отголоском от плазменных сопел, и на мгновение мне показалось, что они живые и просто делают вид, что камень. Ветер был сухой и тонкий, как бумага. Когда я открыл фонарь, он обдал лицо запахом пыли и чего-то ещё — старого масла, металла, и… времени. Если у времени вообще есть запах.

Комплекс я нашёл там же, где видел его на схеме: огромная круглая впадина, в центре — чёрный провал входа, как зрачок. Только близко он смотрелся не так угрожающе, как на записи. Скорее устало.

— Я быстро, — пообещал я пустоте и сам себе. — Просто посмотрю и улечу.

Я вошёл внутрь без включённого меча, только с фонарём. Свет полоснул по стенам, открывая ряды вертикальных рёбер, словно я оказался внутри какого-то каменного зверя. Ход тянулся далеко вперёд, постепенно опускаясь вниз. С каждым шагом воздух становился чуть прохладнее. В шуме моих шагов всплывала знакомая нота — отголосок Корусанта, подземных уровней, где всегда пахло прогорклой техникой и усталостью.

Я не любил вспоминать Корусант. Я не успел его толком узнать, но в тех немногих днях было слишком много всего. Обрезанные обещания. Бен. Первый страх. Первое ощущение, что ты — всего лишь песчинка в чьей-то чужой игре.

Сила здесь звучала тихо, как радио, поймавшее станцию на грани помех. Но достаточно чётко, чтобы чувствовать, где поворот, где ступень, где низкий потолок, чтобы не удариться головой. Я почти не смотрел под ноги.

Через какое-то время коридор разошёлся вширь и вылил меня в огромный зал. Потолка видно не было, только где-то наверху скупо мерцали крошечные кристаллы, отражая скудный свет фонаря. В центре зала — круглая площадка, а вокруг — ряды… кресел? Кабин? Всё было как-то вывернуто не до конца, как будто строители передумали посреди работы и ушли, оставив план недоделанным.

И там, прямо посреди площадки, на низком постаменте стоял цилиндрический блок. Похожий на медитационную капсулу, только меньше и грубее.

Сила зашептала громче. Слова были неясны, но тон был однозначен: осторожнее.

Я, конечно, подошёл ближе.

На блоке не было ни одного понятного интерфейса. Только гладкий металл и небольшое углубление размером с ладонь. Я положил руку почти машинально — так же, как в детстве трогал холодный корпус спидера, перед тем как сесть за руль. Пальцы коснулись поверхности, и в тот же миг во мне что-то провалилось.

Я не успел испугаться. Мир просто выключился.

…а потом включился другой.

Я стоял в том же зале — только зал был целый, освещён мягким голубым светом. Кристаллы под потолком хоронили в себе маленькие молнии Силы, и они неспокойно переливались. Кресла вокруг центральной площадки были заняты тенями. Я видел контуры фигур, плащей, капюшонов, но лица — как закрытые двери.

И на той самой площадке стоял человек в чёрном.

Точнее, я сначала так подумал: просто какой-то человек. Потом мозг сложил детали, и сердце на один удар остановилось.

Чёрная маска. Знакомый треугольный вырез дыхательной решётки. Плечи, накрытые бронёй, как клюв хищной птицы. Вейдер.

Только в этой версии реальности не было ни дыхания, ни звона механизмов. Никакого привычного ритма «шшшх-хххх», с которым я уже давно, к своему ужасу, научился засыпать в кошмарах. Тишина. Полная.

Он повернулся ко мне — медленно, как будто где-то наверху невидимый оператор крутил огромную тяжёлую камеру.

— Ты пришёл, — сказал он.

Голос был не такой, как по голозаписям. Не глухой, не утробный. Обычный, даже немного хриплый. Человеческий.

— Не уверен, что по собственной воле, — выдохнул я. — Где мы?

— Между, — ответил он. — Между тем, что было, и тем, что могло бы быть.

Я огляделся. Тени в креслах не шевелились, но я чувствовал на себе их взгляды. Или мне только казалось.

— Это иллюзия? — спросил я. — Визуализация Силы? Или я просто потерял сознание в какой-то старой машине для… не знаю для чего.

— Ты всегда всё объясняешь себе простыми словами, — сказал он. — Это хорошо. Твой мастер тоже так делал. Хотя он часто врал.

Я почувствовал, как что-то внутри дёрнулось на слово «мастер». Бен. Йода. И чьё-то ещё имя, которое пока ещё не хотело оформляться.

— Что это за место? — повторил я.

Он будто прислушивался ко мне. Не к словам — к тому, что было под ними.

— Это незаконченный зал суда, — наконец сказал он. — Старые джедаи собирались здесь выносить приговоры тем, кого Сила выбросила за край. Тем, кого было нельзя судить обычными законами. Но они не успели.

— Почему?

— Их вырезали, — просто сказал он. — Давно. Очень эффективно.

На секунду мне показалось, что в его голосе скользнуло что-то похожее на усталость. Или вину. Или, может, мне просто хотелось это услышать.

— Ты привёл меня сюда? — Я прищурился. — Это какая-то твоя ловушка?

Он чуть наклонил голову. Это движение я уже узнавал инстинктивно, ещё с тех записей, которые мне показывал Бен.

— Я не знал, придёшь ли ты, — сказал он. — Но я оставил возможность. Давным-давно. Тогда, когда ещё мог думать наперёд.

— То есть… — я сглотнул. — Это твой… хм… «зал суда»? Для меня?

— Нет, — сказал он неожиданно мягко. — Для нас.

Он шагнул ближе. И тут я понял ещё одну странную деталь: он был ниже, чем я привык его видеть в воображении. Не настолько огромным, как на «Звезде Смерти», где я наблюдал его со стороны. Да, он был всё равно больше меня, шире, тяжелее. Но меньше мифа.

— Люк, — произнёс он моё имя как что-то редкое, что нельзя случайно уронить, — ты ведь всегда знал, что наша встреча не должна была происходить так, как она произошла.

У меня пересохло во рту. Я знал, что он говорит о том, что уже случилось. О холодном карнизе городского реактора, о падающих к звёздам обломках, о крике, который всё ещё иногда отзывался болью в культях пальцев.

— Это… — я запнулся. — Это какая-то альтернатива?

— Это — вопрос, — согласился он.

Тени в креслах будто подались вперёд. Мне стало тесно в груди. Я машинально потянулся к поясу — проверить, на месте ли меч. Рукоять была прохладной и реальной. Сила отозвалась в ней, как всегда, чуть настороженно, будто ждала, что я решу использовать её не туда.

— И что за вопрос? — спросил я, пытаясь говорить так же буднично, как он.

— Что бы ты сделал, если бы услышал правду раньше, — сказал он. — Не в бою. Не в отчаянии. Не после сотен лжи с обеих сторон. Если бы ты услышал её… здесь.

Он развёл руки. Жест странно мирный, как будто он собирался обнять небо.

— И ты рассчитываешь, что я поверю, будто это… — я обвёл рукой зал, — …не очередная манипуляция? Ты — мастер на такие штуки, как мне рассказывали.

— Мне бы очень хотелось сказать, что я уже не тот, — чуть горько усмехнулся он. — Но это было бы ещё одной ложью. Я всё тот же, Люк. Просто устал.

Мы молчали. Тишина давила. Я вдруг уловил, что она гораздо плотнее обычной. Не было ни далёких звуков механизмов, ни шороха плащей, ни даже собственного дыхания. Я вдохнул глубоко — грудь поднялась, но уши не услышали ничего.

— Это пространство не принадлежит полностью ни одному из нас, — сказал Вейдер, словно прочитав мысль. — Здесь нет звуков, которые мог бы контролировать кто-то один. Здесь звучит только то, что мы признаём.

— Очень по-джедайски, — не удержался я.

— Это было построено джедаями, — напомнил он. — Теми, кто считал, что даже самых опасных из нас нужно слушать, прежде чем выносить приговор.

— Нас, — повторил я. И понял, что это слово зацепило его не меньше, чем меня.

— Ты уже чувствуешь, — тихо сказал он. — Чего бы ни хотели твои учителя, ты не можешь навсегда остаться их послушным отражением. Им очень нужно, чтобы ты был «последней надеждой». Они забыли спросить тебя, хочешь ли ты ей быть.

Я вдохнул, медленно выдохнул. Слова попадали точно в те места, куда я старательно не заглядывал. Особенно ночью.

— Ты хочешь поговорить о моих чувствах? Серьёзно? — Я фыркнул. — Это самый странный разговор, который я когда-либо вёл с Тёмным Лордом Ситхов.

— Твои шутки так же неловки, как и у меня в молодости, — неожиданно сказал он. — Возможно, это наследственное.

Сила дрогнула. Слово «наследственное» в его устах звучало слишком… понятно.

— Если ты сюда затащил меня только ради этого разговора, я…

— Я твой отец, — перебил он просто. — Без дуэлей. Без падения. Без отрубленных рук. Без возможностей кричать «это невозможно» и падать в бездну, надеясь, что тебя поймают друзья.

Сказано это было так буднично, что мозг на секунду отказался признать смысл. Как если бы кто-то сказал: «Кстати, сегодня вторник».

— Ты… — у меня пропал голос. — Ты понимаешь, что…

— Да, — сказал он. — Понимаю. Но это всё равно правда.

Я ждал, что внутри что-то взорвётся. Что я закричу. Что начну метаться, ругаться, кидаться на него, включу меч. Что в голове закрутится тот же вихрь, что и тогда, когда он сказал те же слова на уступе бесконечного колодца.

Ничего этого не было.

Вместо взрыва пришла странная пустота. Как будто кто-то вынул из меня гвоздь, за который всё это время было подвешено слишком много вещей. Они не рухнули — просто повисли в воздухе, потеряв опору. Мне стало холодно.

— Ты врёшь, — сказал я тихо, почти по привычке. Это было самое безопасное слово.

— Да, — сказал он. — Я много врал. И буду ещё. Так устроены те, кто живёт во тьме. Но не сейчас.

— Почему я должен поверить?

— Потому что ты уже знаешь, — спокойно сказал он. — Не от меня. Не от старика. Не от зелёного мудреца в болоте. От Силы. Она ведь шепчет тебе, когда ты смотришь в зеркало, — он слегка наклонил голову, — и видишь, что твоё лицо иногда двигается так же, как моё.

Я хотел возразить. Сказать, что я никогда не смотрю на себя столько, чтобы замечать такие вещи. Но где-то в глубине всплыла сцена — как я чистил лицо после очередной тренировочной дуэли и вдруг уловил в отражении чужой жест: короткое напряжение челюсти, резкое движение бровей. Тогда я отмахнулся. Списал на усталость.

— И что дальше? — спросил я. — Ты признаёшься, мы обнимаемся, ты снимаешь маску, я перевожу тебя на светлую сторону, мы сражаемся вместе и спасаем галактику? Очень трогательная картинка. Твои Императоры были бы в восторге от такой постановки.

— Я не прошу тебя спасать меня, — сказал он. — Или верить мне. Я прошу лишь… попробовать прожить ещё одну версию нашей встречи. Здесь и сейчас. Без обязательств. Это всего лишь… — он сделал паузу, подбирая слово, — …эксперимент.

— С участием живого человека, — мрачно уточнил я.

— С участием двух, — мягко поправил он.

Я посмотрел на тени вокруг. Они молчали. Слишком заинтересованно молчали.

— Кто они? — спросил я.

— Те, кто всегда любили выносить приговоры, — ответил он. — Но сегодня они ничего не решают. Будем считать их… нашими зрителями.

— Зрителями чего?

— Того, что могло бы быть, — сказал он. — Если ты позволишь.

Сила колыхнулась, как вода от брошенного камня. Я понял, что выбора у меня всё равно нет. Я уже здесь. Я уже слышал. Я уже позволил этому войти в меня.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я слушаю. Что бы ты сделал… тогда, когда мы впервые столкнулись, если бы мог всё переиграть?

Он замер. В зале стало ещё тише. Я почувствовал, как что-то тяжёлое, давно спрятанное под слоями металла и ярости, медленно поднимается на поверхность в нём.

— Я… — он запнулся. Это было странно видеть: Тёмный Лорд Ситхов, запинающийся на словах. — Я бы не рубил тебе руку.

Я моргнул.

— Серьёзно? Начнём с такого уровня откровения?

— Ты просил простой ответ, — глухо сказал он. — Но если сложнее… — он сделал шаг ещё ближе. Между нами теперь было всего несколько метров. — Я бы снял маску. До того, как скажу. Я… — он сжал кулаки, — …до сих пор не знаю, смог бы я это сделать. Тогда. Но если бы смог — я бы снял.

Его рука дернулась к шлему, почти машинально. Пальцы замерли на гладкой поверхности.

— И что бы ты увидел? — тихо спросил он. — Мутировавшее лицо с ожогами? Или чужого человека? Или… самого себя? Ты ведь и не знаешь, на кого из нас ты больше похож.

Во мне что-то дёрнулось. Острое, детское. Оно всегда было где-то под слоем взрослости, ответственности и войны. Оно хотело знать, на кого я похож. На кого похож мой смех. Мой гнев. Мою привычку до последнего верить, что в людях есть что-то хорошее.

— Это нечестно, — выдохнул я. — Ты играешь на вещах, которых у меня никогда не было.

— Я ничего тебе не предлагаю, — сказал он. — Я просто показываю ещё одну версию. Ту, которая никогда не случилась. Я хочу знать, что бы ты сделал.

— А ты? — поднял я на него глаза. — Ты бы что сделал сейчас, если бы это была наша первая встреча?

Он не отвёл взгляда.

— Я бы… — он произнёс каждое слово медленно, — …предложил тебе уйти. Не со мной. От всех.

Я расхохотался. Смех прозвучал глухо в этой странной тишине, словно кто-то нажал «мут» на всём пространстве, и только внутри меня возникло эхо.

— Уйти куда? На какую-нибудь забытую ферму на краю галактики, доить банту и делать вид, что Арденнская резня — это просто страшная сказка?

— Да, — спокойно сказал он. — Именно так. Ты удивлён, что я тоже иногда хотел просто доить банту.

Картинка, нарисованная словами, была настолько нелепой, что я снова чуть не рассмеялся. Вейдер, доящий банту. Тёмный Лорд Ситхов, который ругается на сломанный ковш.

— У нас получилось бы… очень странное семейное хозяйство, — сказал я.

— Возможно, — согласился он. — Но, по крайней мере, императоры оставили бы нас в покое какое-то время. Пока не догадались бы заглянуть в отчёты о закупке молока.

Я хмыкнул. В этой странной шутке было что-то слишком человеческое, чтобы отмахнуться.

— Ты правда думал об этом? — спросил я. — Или это сейчас, задним числом, красиво звучит?

Он выдержал паузу. Скажу честно: это был первый момент, когда я действительно почувствовал, что он выбирает между правдой и комфортом.

— Я думал об этом, когда стоял над твоим кораблём, — наконец произнёс он. — Тогда. В тот раз, который ты помнишь. Я… — он чуть отвернулся, — …на секунду представил, как мы исчезаем. Просто уходим в гиперпространство не туда, куда хочет Император, а куда-нибудь ещё. Но… — он разжал пальцы. — Я был трусом. Перед ним. Перед судьбой. Перед тобой. И перед тем мальчишкой, которым когда-то был.

«Перед мной» зацепило сильнее всего. Во мне поднялась волна злости — горячей, знакомой. Я решил не глушить её полностью. Сила вздрогнула, но не убежала.

— Ты называешь это трусостью? — тихо спросил я. — А не тем, что ты выбрал сторону, на которой сжигают планеты?

— Это тоже, — без сопротивления согласился он. — Но признать, что я боялся тебе сказать правду, даже когда держал тебя над пропастью… — он тихо выдохнул. — Это сложнее.

Я закрыл глаза на секунду. Внутри всё гудело.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, мы действительно переигрываем ту сцену. Только здесь. Без пропастей. И без мечей.

Я отстегнул меч от пояса и положил его на пол. Звук падения не прозвучал — но я всё равно его «услышал» где-то внутри. Сила дрогнула одобрительно и одновременно настороженно.

— Вейдер, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — если ты мой отец… почему я узнаю это так? Через кошмарный зал, через старую машину, через иллюзии? Почему не… — я запнулся, не находя подходящего слова. — Не… честнее?

— Потому что честность — роскошь живых, — странно устало сказал он. — А я…

Он осёкся. В зале случилось что-то. Тени качнулись. Свет кристаллов дрогнул. Я почувствовал, как воздух стал плотнее, как вода перед грозой.

— Что происходит? — спросил я.

— Время, — ответил он. — Оно заканчивается.

— Здесь? Или там, где моё тело валяется возле какого-то древнего ящика?

— И там, и здесь, — сказал он. — Я слишком долго держу эту дверь приоткрытой.

— Какую дверь?

Он посмотрел на меня так, что я внезапно понял: всё это время он не говорил мне одной вещи. Главной.

— Люк, — тихо произнёс он, — это не твой сон.

Меня как будто ударило током.

— В смысле? — слова вырвались сами. — Я же… я же пришёл сюда. Я тронул эту штуку. Очнулся тут. Всё логично.

— Всё логично, — согласился он. — Для тебя. Но не для меня.

Сила качнулась, и на секунду мир чуть съехал с оси. Я вдруг заметил странную деталь: я всё это время не чувствовал собственного тела так, как привык. Не было привычной тяжести ног, лёгкого зуда старых царапин, тяжести кобуры. Я чувствовал себя… идеально. Как в те немногие дни до первой настоящей битвы.

— Сколько тебе здесь лет, как ты сам себя ощущаешь? — спросил он.

— Что за вопрос?

— Ответь.

Я задумался. Если честно, я вообще об этом не думал. Но сейчас, когда он спросил… Я провёл ладонью по лицу. Кожа — гладкая. Ни шрамов, ни следов ударов. Руки — сильные, обе. Я машинально сжал левую — пальцы слушались. Никаких протезов.

— Я… — голос сорвался. — Я… молодой. Как тогда, на «Звезде Смерти». До дуэлей. До всего этого.

— А в твоём времени, — мягко спросил он, — сколько тебе сейчас лет?

Я открыл было рот, чтобы ответить… и понял, что не могу. Не потому, что не помню. А потому что всплыли совсем другие вещи. Горячий свет на Эндоре. Запах жжёных дров. Тяжёлое тело, которое я тащил из огня. И чья маска раскололась пополам.

— Ты… — прошептал я. — Ты умер.

— Да, — спокойно сказал он. — Давно. Там, где заканчиваются все истории о Зле, которое вдруг совершило один хороший поступок. Где мальчик называет монстра отцом и прощает его так быстро, что это кажется неправдой.

Картинки вспыхивали одна за другой. Боль в руке. Огонь на поляне. Тяжёлое дыхание, которое всё реже. Слова, которые я помнил, как выжженные в мозгу. «Скажи сестре… что ты был прав…»

— Но… — я оглядел зал. Он чуть дрожал. Тени в креслах шевелились. — Тогда… что я здесь делаю?

— То же, что и я, — ответил он. — Смотришь назад. Ждёшь, что кто-то вдруг придёт и скажет: «Можно попробовать ещё раз». Смешно, правда?

— Это… — я сглотнул. — Это… посмертие?

— Если тебе так проще, называй это так, — сказал он. — Для меня это просто ещё один зал, ещё один суд. Только на этот раз я сам его построил. Из обломков своих воспоминаний. Из твоих криков. Из своей вины.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается паника — не громкая, а вязкая. Та, которой я боялся больше всего: не перед смертью, а перед тем, что всё, что ты считал реальностью, оказывается всего лишь чьей-то реконструкцией.

— Зачем ты… позвал меня сюда? — спросил я. Голос прозвучал чужим.

— Потому что в тот момент, когда я умирал… — он замолчал. Маска, казалось, потяжелела на его лице. — Я увидел в тебе себя. Того, кем мог быть, если бы однажды выбрал иначе. И это было больнее, чем огонь.

Сила внутри меня взревела ответом. Я вдруг понял, что всё это время не только он тянулся ко мне через эту странную дверь — я тянулся к нему тоже. Через годы. Через истории, которые рассказывали другие. Через собственные догадки о том, кем мог быть человек под маской.

— То есть этот… эксперимент… — я проглотил слово, — …нужен был тебе. Не мне.

— Да, — сказал он так честно, что я не смог разозлиться. — Мне нужно было услышать, что ты…

— Простил? — догадался я. — Этого ты хочешь?

Он чуть качнул головой.

— Нет. Прощение — опять же роскошь живых. Мне нужно было другое. Мне нужно было понять, что, даже если бы я тогда всё сделал правильно… — он развёл руками, показывая зал, — …мы всё равно бы потеряли друг друга. Хоть на время. Потому что так устроена жизнь.

— Звучит как очень сложная попытка оправдать себя, — тихо заметил я.

— Возможно, — не стал спорить он. — Но она не сработала. Я всё равно чувствую вину. За каждую секунду твоей боли. И за каждую секунду своей трусости.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами была пустота, тяжелее, чем вакуум космоса.

— И что теперь? — спросил я. — Если это… то место, где мы оба застряли в собственной голове… как отсюда выйти?

— Ты уже почти вышел, — сказал он. — Ты жив. Там. Где лежит твоё тело, опёршееся о старую машину. Ты всё ещё можешь открыть глаза и просто уйти. И забыть об этом, как странный сон.

— А ты?

Он посмотрел на свои руки. На чёрные перчатки, которые, я знал, когда-то скрывали под собой сожжённую плоть. Здесь они выглядели гладкими и целыми — как в красивых пропагандистских голограммах.

— А я… — он усмехнулся уголком рта, — …я останусь здесь. В своём собственном суде. Слушать приговор снова и снова, пока он не станет таким тихим, что его можно будет принять не как крик, а как факт.

— Какой приговор? — хрипло спросил я.

Он поднял на меня взгляд. И впервые за всё время я ощутил, что за этим тёмным стеклом действительно что-то есть. Не абстрактное зло. Не холодный расчёт. Человеческое.

— Я виновен, — сказал он. — Во всём, в чём только можно быть виновным перед детьми. В отсутствии. В молчании. В лжи. В том, что выбрал галактику вместо тебя. Даже тогда, когда мог сделать наоборот.

Мне захотелось возразить. Сказать, что в конце он всё-таки выбрал меня. Что он спас меня. Что он…

И я вдруг понял, что именно этого он и боится услышать. Что я начну утешать его. Обнулять его вину красивыми словами о Светлой стороне и «всё было не зря».

Я сделал вдох. И ничего этого не сказал.

— Хорошо, — произнёс я. — Ты виновен. Как ты сам считаешь.

Он чуть вздрогнул, будто я ударил его.

— И что ты… — голос его охрип, — …что ты с этим сделаешь?

Я поднял голову. Тени вокруг нас замерли. Сила вибрировала, как струна, натянутая между двумя точками: мной и им.

— Ничего, — сказал я. — Я не буду выносить тебе приговор. Ты сам только что вынес его себе. Я не судья. И никогда не хотел им быть. Я… — я запнулся, подбирая слово, которого так боялся, — …сын. Как бы глупо это ни звучало после всего.

Он закрыл глаза. Я не видел этого физически, но чувствовал. Маска стала на секунду пустой, как пустеют дома, когда из них уходят люди.

— Что делает сын, когда его отец признаёт, что он всё испортил? — спросил он еле слышно.

Я подошёл на шаг ближе. Потом ещё на один. Я не знал, можно ли здесь касаться друг друга. Но решил, что, если это всего лишь реконструкция, пусть хотя бы она будет честнее, чем всё остальное.

Я дотронулся до края его плаща. Ткань была на удивление тёплой.

— Сын… — сказал я, — …идёт дальше. Со всем этим багажом. И делает по-другому. Или так же. Но зная. Тебе этого уже не исправить. Мне — ещё можно напортачить.

Он тихо рассмеялся. Это был самый странный звук из всех, что я когда-либо от него слышал — почти беззвучная вибрация воздуха.

— Это… утешает, — признал он. — Хотя, наверное, не должно.

— Я не пытаюсь тебя утешать, — честно сказал я. — Я пытаюсь… не застрять здесь вместе с тобой.

Зал вокруг чуть поблек. Кристаллы погасли наполовину. Тени в креслах начали медленно растворяться, как дым.

— Пора, — сказал он. — Ты чувствуешь?

Я почувствовал. Далёкий зов. Где-то наверху, над слоями камня и воспоминаний, гудели знакомые системы моего «Икс-крыла». Где-то очень далеко, в другой части галактики, кто-то — возможно, Лея — вдруг поднял голову, не понимая, почему ему стало тревожно. Сила вытягивалась нитью, показывая мне дорогу обратно.

— Я уйду, — сказал я. — Но…

Я не договорил. Он и так понял.

— Но ты вернёшься? — спросил он.

Я покачал головой.

— Я не знаю, можно ли вообще «возвращаться» в подобные места, — сказал я. — И не уверен, что это будет полезно кому-то из нас. Но… — я глубоко вдохнул, — …если это не только твоё посмертие, но и… моё когда-нибудь… — я криво усмехнулся, — …мне бы хотелось, чтобы в нём тоже была хотя бы одна ферма с банту.

Он медленно кивнул.

— Я постараюсь, — сказал он. — Если мне позволят архитектурные возможности этого ада.

Мы молчали ещё секунду. Потом я добавил:

— Ты спросил, что делает сын. Я, наверное, должен спросить в ответ: что делает отец, когда знает, что уже ничего не изменит?

Он не сразу ответил.

— Отец… — сказал он наконец, — …перестаёт требовать у ребёнка, чтобы тот сделал за него то, чего он сам не смог. И просто… отпускает.

Слово «отпускает» разрезало пространство, как включённый меч. Нить Силы, связывавшая нас, зазвенела, а потом начала тонко и почти безболезненно растворяться.

— Люк, — окликнул он меня, когда зал уже уплывал в тусклую дымку.

— Да?

— Я хотел спросить это в первый раз… — он усмехнулся, — …и во второй, и в третий. Но всегда было не до того. Сейчас… — он медленно вздохнул, — …можно.

Он сделал паузу. И спросил самое простое и одновременно самое невозможное:

— Ты был счастлив… хоть немного… без меня?

Вопрос ударил не в голову, а сразу в сердце. В нём не было ни манипуляции, ни пафоса. Только чистое, обнажённое любопытство человека, который всю жизнь прятался за масками — и наконец рискнул спросить о самом личном.

Я не стал думать. Смысла не было. Ответ родился мгновенно.

— Да, — сказал я. — И именно поэтому ты должен меня отпустить.

Он кивнул. Тени исчезли. Кристаллы погасли окончательно. Мир сложился, как старая карта, убранная в ящик.

…Я открыл глаза от резкой боли в затылке. Надо мной висел серый потолок древнего комплекса. Рука всё ещё лежала на холодном металле блока. Пальцы занемели.

Я резко отдёрнул ладонь, вскинулся на локтях. В голове гулко стучало сердце. Воздух в зале был сухой и мёртвый. Никаких теней в креслах. Никаких кристаллов, мерцающих под потолком. Только пыль и тишина.

Сила вокруг была прежней: глухой, как море за бетонной стеной. И в ней… не было его. Ни яркого шлейфа Тёмной стороны, ни знакомой тяжёлой ноты. Пусто.

Я сидел, тяжело дыша, пытаясь решить, что считать реальностью. Содержимое блока. Собственный сон. Воспоминание, которое всплыло не вовремя. Или всё сразу.

Я поднялся, отряхнул плащ. На поясе висел меч. Левую руку я сжал в кулак. Пальцы послушно согнулись, чуть скрипнув протезом. Я поднёс их ближе к лицу, всматриваясь. Металл. Не кожа.

— Ну конечно, — пробормотал я. — Прямо как всегда. Ничего не бывает просто.

Я обвёл взглядом зал ещё раз. И вдруг заметил то, чего раньше не видел: на самом краю площадки, почти у самого пола, крошечную выцарапанную надпись на старом языке Республики. Я знал его плохо, но некоторые слова успел выучить. Этого было достаточно.

Надпись гласила: «Суд здесь не выносится. Здесь его признают».

Я усмехнулся. Горько, но по-настоящему.

— Ладно, отец, — сказал я в пустоту. — С этим я справлюсь сам.

В ответ ничего не прозвучало — ни в ушах, ни в Силе. Но, выходя из зала, я поймал себя на том, что вдруг представляю: где-то, в другом «между», в каком-то своём бесконечном зале он сидит один. Без зрителей. Без теней. И впервые за всё время — не ждёт моего приговора.

И в этом странном, тихом представлении — и был тот ответ, который он так и не успел получить при жизни: сын имеет право идти дальше без отца. И всё равно оставаться его сыном.

Когда я вышел наружу, небо над лунной долиной было таким же бледным, как при посадке. Ветер всё так же шуршал песком. Но в этом ветре теперь различался новый звук — едва слышный, но очень отчётливый для того, кто хоть раз слышал тяжёлое дыхание под маской.

Звук был простым. Он напоминал… вздох облегчения.