Первые совпадения казались милой шуткой мира, легким подмигиванием, которое он принимал за игру. Андрей тогда ещё улыбался им, как ребёнок витрине с игрушками: чуть растерянно, но с интересом. Зимний воздух пах сыростью и выхлопами, где-то в глубине двора горело жёлтое окно, и снег таял ещё до того, как успевал лечь. Город был мокрым, тяжёлым, медленным, как старый кит, вынырнувший из тумана.

Он шёл с работы, прижимая к груди сумку с ноутбуком, и думал о том, что давно не слышал ту самую песню — старую, почти забытое эхо подростковых лет. Мелодия всплыла сама, ниоткуда, с запахом железа и мела, с обрывком строчки: «...и мы упали в небо». Он даже тихо напел её, чувствуя, как будто под языком рассыпается ржавый сахар воспоминаний.

Через два поворота, в тёмном ларьке у остановки, из потрескавшейся колонки заиграла она — та же самая, с тем же припевом, дребезжащая, чуть медленнее, но узнаваемая до кожаной дрожи. Андрей остановился как вкопанный. На секунду ему показалось, что мир вокруг осел в вязкую прозрачность, как в аквариуме: машины двигаются, люди что-то говорят, но всё это где-то по ту сторону стекла.

Он стоял, слушал и медленно переводил взгляд с радиоприемника на свои пальцы, на мокрый асфальт, на номер автобуса, который подкатил к остановке: 17. Тот же номер, который он только что автоматически набросал ручкой в блокноте по дороге, рисуя бессмысленные спирали и цифры, чтобы не смотреть в глаза попутчикам в метро.

Песня закончилась, автобус уехал, и Андрей шагнул дальше, списав это на случайность. «Приятное попадание», — подумал он, вслушиваясь в хлюпающие шаги, и отпустил.

Но мир, кажется, не собирался отпускать его.

Через день он увидел во сне лестничную клетку, серую, облупленную, с кривым окном на пролёте между третьим и четвёртым этажами. Во сне он поднимался медленно, чувствуя под рукой холод перил, и где-то на уровне пятого этажа слышал детский плач. У двери с цифрой 52, на коврике в выцветшие ромбы, лежала детская мягкая игрушка — заяц с оторванным ухом. К стене был прислонён пустой детский стул. Во сне он не стучал, просто стоял, слушая плач, пока свет над головой начинал мигать, превращая коридор в неровную ленту тени и света.

Проснувшись, Андрей ещё долго лежал в постели, перебирая детали сна, будто пальцами гладил швы чужой жизни. Была суббота, окна спальни запотели изнутри, в комнате пахло прошлой ночью — вином, картошкой с розмарином и её духами, которые, казалось, всё ещё витали где-то под потолком, хотя она ушла ещё до рассвета.

«Странный сон. Слишком подробный», — отметил он в голове и встал, босыми ногами находя холодные плитки в коридоре.

Днём, когда он поехал к другу, лифт в его подъезде застрял, моргнув тусклой лампочкой. Андрей решил идти пешком. Лестница, по которой он поднимался, пахла кошачьей шерстью и старым линолеумом, на стенах были пятна и выцветшие надписи. На пролёте между третьим и четвёртым окна действительно было слегка кривым, рама — облупленной. Он замер, сжимая пакет с пирогом, который вёз в подарок, и медленно поднял голову.

На пятом этаже чья-то дверь была распахнута. У порога стоял детский стул. На коврике — те же выцветшие ромбы. Рядом валялась мягкая игрушка — серый заяц с пришитым чёрным глазом. Оба уха были на месте. Внутри квартиры кто-то громко плакал — тонко, жалобно.

Андрей почувствовал, как в груди возникает лёгкий холодок, будто тонкая игла коснулась кожи изнутри. Он постоял несколько секунд, вслушиваясь. Внутри хлопнула дверь, плач оборвался, и голос женщины приглушённо произнёс что-то ласковое. Он быстро прошёл мимо, почти бегом, и на улице вдохнул воздух, как человек, вынырнувший после слишком долгого нырка.

Сердце стучало громче, чем было нужно. Андрей постарался отмахнуться. Бывает. Лестниц с кривыми окнами тысячи, детских стульев у порога — сотни, криков — море. Просто так совпало. Но где-то на самом дне сознания зарождалось дрожащее «нет». Оно пока было тихим, как малюсенькая трещина в стекле, но уже существовало.

А потом совпадения пошли плотнее, как снег, который сначала падает редкими хлопьями, а потом внезапно заволакивает всё небо.

Он зашёл в книжный просто погреться, сбежав от промозглого ветра. Ноги сами привели его к стенду с уценёнными изданиями. Пальцы наугад вытянули какую-то книгу — потрёпанный сборник рассказов. На развороте взгляд упёрся в первую строку: «Совпадений не бывает, — сказала она, всматриваясь в тёмное стекло поезда». Андрей даже не успел заметить, чей это был текст. Ему словно ткнули эту фразу прямо под рёбра.

Эта же фраза — «Совпадений не бывает» — вечером всплыла в разговоре с коллегой. Та рассказывала о знакомой, которая неожиданно встретила школьную любовь в самолёте.

— Представляешь, прям напротив посадили! Совпадение… — смеялась она.

— Совпадений не бывает, — добавил кто-то за соседним столом, не глядя, будто просто повторяя внутреннюю мантру.

Андрей вздрогнул от самой формулировки, от интонации, в которой послышался странный отблеск его собственного утреннего чтения. Вечером он включил телевизор, и ведущий в каком-то документальном фильме о статистике неожиданно припечатал: «Совпадений не бывает — есть только непонятные нам закономерности».

Фраза липла к нему весь день, как мокрый полиэтилен к пальцам.

Он начал записывать все странности в телефон — просто чтобы успокоить себя, превратить хаос впечатлений в список. Ему казалось, что, если придать им форму строк, они лишатся силы, станут просто данными. Цифра, дата, событие, краткое описание. «17 — автобус, песня. Сон — лестница, стул, заяц. Фраза — трижды за день, разные источники».

Через неделю список занимал уже несколько экранов.

Числа повторялись. 17 всплывал в виде времени на телефоне, когда он смотрел на часы случайно. В виде суммы в чеке за кофе: 217 рублей. В виде номера дома, куда он заглянул в поисках аптеки. Имя «Лера» возникло сначала на бейджике продавщицы, потом в рассылке от незнакомого интернет-магазина, а позже оказалось именем медсестры в поликлинике, куда он записался на профилактический осмотр. Сны перестали быть размытыми: они пахли и имели температуру. Иногда во сне он чувствовал холод батареи под ладонью так отчётливо, что просыпался с явным, физическим ощущением металла на коже.

Он говорил себе, что мозг просто отфильтровывает события по уже отмеченным маркерам, как поисковик, на который поставили фильтр. Но при этом, когда он ссорился с отцом по телефону и случайно, на автомате, переключил радио, там тягучим голосом диктора в ту же секунду прозвучала фраза:

— Иногда дети уходят, но разговор так и остаётся последним...

— Что? — выдохнул Андрей, нажимая на кнопку громче.

Но ведущий уже перешёл к рекламе пледа. Отец что-то говорил ему в трубку, но Андрей слушал только гул крови в ушах. В этот момент защита, которую он пытался выстроить, дала трещину шире.

Мир начал казаться настойчивым. Слишком внимательным. Слишком точным в своих попаданиях.

Однажды вечером он не выдержал и вбил в поиске: «когда совпадений слишком много что это». Экран выдал кучу ссылок — от мистических форумов до научно-популярных статей о выборочном восприятии. Он читал и те, и другие, чувствуя, как внутри по очереди загораются две лампочки: рациональная, тёплая, уютная, обещающая объяснение, и другая — холодная, синеватая, от которой по спине бежали мурашки. Никакая статья не могла объяснить, почему однажды на экране его телефона, когда он разблокировал его в тёмном коридоре, всплыло уведомление с рекламой: «Хватит игнорировать знаки». Он не вводил в поисковик ничего похожего. Во всяком случае, так ему казалось.

Хуже всего было тихими ночами. Комната становилась вязкой, воздух — густым, словно его надо было пить глотками. Лежа на спине, он прислушивался к звуку холодильника на кухне, к редким машинам во дворе, к своему дыханию. И где-то между этими шорохами ему мерещилось второе, постороннее внимание. Здесь, в темноте. Не взгляд даже — ощущение, будто комнату слегка, едва заметно, «подкрутили» под него, как объектив камеры.

В ту ночь он проснулся в четыре семнадцать — снова это число — от ощущения, что кто-то только что произнёс его имя над самым ухом. В комнате было пусто, только тень от шкафа резала стену надвое. На экране телефона горело: «04:17». На заставке — стандартная картинка, которую он никогда не менял: голубоватые горы в тумане. Но сейчас на одном из склонов, освещённом виртуальным рассветом, его взгляд почему-то отчётливо увидел контур чьей-то фигуры. Стоящей боком, словно ждущей его взгляда.

Он резко моргнул — фигура пропала. Экран погас.

Утром, всё ещё с этим холодком в груди, он сел в трамвай, зажал наушники в ушах, но так и не включил музыку. Город за окнами плыл, промытый недавним снегом, который быстро превратился в серую кашу. Люди вокруг были мешаниной запахов — табак, мокрые перчатки, дешёвый парфюм, какой-то пряный одеколон. Андрей стоял, держась за поручень, стараясь не смотреть ни на кого.

На остановке «Кольцевая» в трамвай впорхнула женщина — в старомодной зелёной шляпе, с тёмным, почти чёрным шарфом, который пах ладаном и чем-то аптечным. Она остановилась напротив, посмотрела прямо на него и вдруг, без приветствия, сказала:

— У вас вокруг слишком много совпадений.

Голос был низким, немного хриплым, будто прокуренным или просто уставшим. Андрей онемел, почувствовав, как по телу прошла волна холода, словно его облили рассолом из холодильника.

— Простите? — выдавил он.

— Не извиняйтесь, — качнула она головой, глядя куда-то мимо его плеча. — Я слышу фон. У вас он слишком громкий.

— Какой фон?

— Треск. Когда узор начинает сыпаться, его слышно. Особенно возле таких, как вы.

Она говорила буднично, как будто обсуждала погоду. Андрей вдруг остро ощутил собственный запах — недорогой гель для душа, остатки вчерашнего кофе на дыхании, еле заметную кислинку пота. Всё это казалось нелепо земным на фоне её слов.

— Таких, как я? — повторил он.

Она чуть улыбнулась уголком губ.

— Которые впервые замечают, что сценарий давно трещит по швам.

Трамвай дёрнулся, люди вокруг качнулись, кто-то недовольно выдохнул. Женщина сняла перчатку, её пальцы были тонкими, с чуть искривлёнными костяшками. На безымянном блестело кольцо с матовым камнем.

— Вам сейчас будет хотеться всё объяснить случайностью, — продолжила она. — Это правильно. Здоровый инстинкт. Но… — она задумчиво провела пальцем по стеклу, оставив на запотевшей поверхности тонкую кривую линию. — В какой-то момент совпадений становится статистически нелепо много. И тогда либо вы сойдёте с ума, либо…

— Либо что? — спросил он, не узнавая свой голос.

— Либо посмотрите, откуда идёт треск.

Он змеиным шёпотом прошёл по его коже.

— Вы психолог? — попытался он ухватиться хоть за что-то рациональное.

— Нет, — она усмехнулась. — Я просто… давно слушаю. Я выхожу здесь.

Трамвай остановился. Она разжала пальцы, отпуская поручень, и тихо добавила:

— Когда будете готовы, вам покажут. Главное — не увлекайтесь записями. Журнал — самый быстрый путь к пересечению.

— К какому пересечению?

Но дверь уже хлопнула. На стекле остался тонкий след от её пальца — еле заметная дуга, похожая на трещину.

Оставшуюся дорогу он провёл в оцепенении. Слово «пересечение» застряло в горле, как недоглоченная таблетка.

Вечером, конечно, он всё списал на странную попутчицу. Мало ли людей в транспорте, которые любят говорить загадками? Может, она какая-нибудь эзотерик, которая видит во всём «знаки». Но где-то на уровне сенсорной памяти в нём зацепился запах её шарфа — тонкий, смолистый, как в старой церкви, и при каждом воспоминании об этом запахе горло сжималось.

Тем не менее писать он не перестал. Напротив — начал фиксировать ещё тщательнее. Стало почти навязчивостью: иногда он ловил себя на том, что сначала думает, а потом проверяет, случилось ли что-то связанное с этой мыслью в мире, и уже заранее готовит для этого запись.

Через месяц список выглядел как странный дневник параллельной реальности. «04:17 — звонок от банка с предложением кредита», «Лера — новое имя в комментариях к старому посту пятилетней давности», «17 — билеты в кино выдали ряд и место: 7 и 1», «Фраза „совпадений не бывает“ — на упаковке печенья».

Однажды он заметил, что его собственный почерк меняется в этих заметках. Цифры становились чуть более угловатыми, буквы — вытянутыми. Он не придавал этому значения, until одна из записей заставила его буквально сесть на кровать.

«Сон: комната, стол, на столе белый блокнот. В блокноте — мои записи о совпадениях. Но рукой написано не мной».

Он не помнил, когда делал эту заметку. Дата стояла трёхдневной давности. Рукописный список в телефоне был всё тем же: его палец, его почерк, его логи. Но чувство, что в них чужое прикосновение, не отпускало.

На следующий день мир словно решил подтолкнуть его к чему-то более определённому.

Сначала он случайно нашёл дома старую тетрадь. Ища зарядку в нижнем ящике стола, он нащупал что-то плотное, бумажное. Вытянул: старая, чуть пожелтевшая общая тетрадь, исписанная от руки. На обложке — его же почерк, но более круглый, юношеский: «Черновики. Идеи». Внизу — год: 2013.

Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к кровати. Страницы пахли пылью, старыми чернилами и чем-то ещё — лёгким мылом, которое использовала тогда его мама. Пальцы дрожали, когда он перелистывал страницы. Были зарисовки историй, обрывки диалогов, странные фразы вроде: «Представь, что жизнь — это отредактированный текст, и ты иногда видишь следы правки». Он усмехнулся, почувствовав лёгкий стыд за подростковую пафосность. Но на середине тетради сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело.

Там был план какой-то истории. Небрежными строчками, с пометками на полях: «ГГ — парень 30+, начинает замечать совпадения. Числа, имена, сны. Фраза „Совпадений не бывает“ повторяется слишком часто. Он ведёт журнал. В трамвае странная женщина намекает на „сценарий“. В конце он узнаёт, что его жизнь — это чей-то текст/эксперимент/что-то. Подумать!».

Пальцы Андрея побелели на полях листа. Каждое слово отзывалось в нём эхом уже прожитых недель. Он медленно поднял глаза на свою комнату — на чайную кружку с засохшим ободком, на свитер, брошенный на стул, на окно с облупившейся рамой. Всё это на мгновение стало декорациями, как в театре, где вдруг погасили свет и кто-то прошептал: «Стоп, дубль переснимаем».

Он попытался вспомнить, когда писал это. Ему было лет двадцать? Двадцать один? Он смутно помнил, как тогда ночами придумывал сюжеты, упиваясь собственной серьёзностью. Но этот план — именно такой, почти один в один — он не вспомнил. Как будто кто-то аккуратно вырезал из его памяти фрагмент и вернул только сейчас.

Он встал, чувствуя странную лёгкость в коленях, как после долгого сидения. Тетрадь осталась раскрытой на полу. В голове повторялась всё та же фраза: «совпадений не бывает». Теперь она звучала уже не как девиз эзотерика, а как сухое, почти математическое утверждение.

Вечером он взял тетрадь с собой в кофейню. Сидел у окна, слушая, как бариста скребёт металлическим кувшином по паровой трубке, как входная дверь за его спиной коротко вздыхает, пропуская новые фигуры в помещение. Запах молока и обжаренных зёрен был плотным, тёплым, успокаивающим. Он раскрыл тетрадь на том самом месте, снова перечитал план, потом для сравнения пролистал свои последние записи в телефоне. Сюжет совпадал. Даже женщина в трамвае.

— Эксклюзивная задумка, — тихо произнёс кто-то справа.

Андрей обернулся. За соседним столиком сидел мужчина лет сорока, в сером свитере и очках с толстой оправой. Перед ним — пустая чашка из-под эспрессо и ноутбук, экран которого светился белой страницей текстового редактора.

— Простите? — Андрей инстинктивно закрыл тетрадь ладонью.

— Идея, — кивнул мужчина на тетрадь, не особенно скрывая любопытство. — Про жизнь как текст и совпадения как следы редакторской правки. Неплохой ход. Вы пишете?

Андрей задумался, прежде чем ответить. Сказать «пишу» значило признать, что он всё ещё тот двадцатилетний, который ночами водил ручкой по клеткам. Сказать «нет» — означало отрезать от себя целый пласт памяти.

— Когда-то, — наконец произнёс он. — Давно.

— А сейчас — живёте по конспекту, — мужчина усмехнулся, но в его голосе не было насмешки. Скорее, усталая констатация. — Забавно.

— Что именно забавно? — раздражение кольнуло Андрея острее, чем следовало.

— Когда сюжет вспоминает, что он — сюжет, — пожал плечами тот. — Обычно это случается позже.

Андрей почувствовал, как ладони вспотели. Он посмотрел на мужчину внимательнее. Лицо — обычно-усталое, с лёгкими морщинами у глаз. Обычный свитер. Обычная чашка. Но во взгляде — та же странная глубина, что и в глазах женщины в трамвае. Как будто за зрачками был ещё один, более широкий горизонт.

— Вы… откуда знаете? — спросил он негромко.

Мужчина вздохнул, закрыл ноутбук, на секунду прислонив ладонь к его крышке, как к книге, которую только что дочитал.

— Есть люди, — начал он, — вокруг которых узор начинает рваться чаще. Они притягивают правку. Мир под них подкручивают, тестируют, смотрят, как они реагируют. Большинство ничего не замечает до самого конца. Вы — начали слишком рано. Журнал помог.

Слово «журнал» снова вспыхнуло в памяти его разговором с женщиной в трамвае.

— Кто „они“? — спросил Андрей, и сам удивился, как спокойно прозвучал его голос.

Мужчина посмотрел на него в упор.

— Редакторы, — ответил тот после короткой паузы. — Не в том смысле, к которому вы привыкли. Не люди за столом, а… — он поискал слово, задумчиво глядя в окно, где отражались их лица. — Функция. Механизм. Называть можно как угодно. Соседний слой. Но иногда у этого механизма бывают лица. Так проще разговаривать.

— Вы шутите, — машинально произнёс Андрей.

— Иногда, — коротко усмехнулся мужчина. — Но не сейчас.

Он на секунду прикрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то.

— Ваш список, — продолжил он. — Это как подкапываться под фундамент. Каждый раз, когда вы фиксировали совпадение, вы слегка поднимали плиту. В какой-то момент стало видно, что под ней что-то есть. Вот теперь — видно. И вам дают выбор.

— Какой ещё выбор? — пальцы Андрея сжали край стола так, что суставы побелели.

— Не вылезать, — спокойно сказал мужчина. — Забыть всё как странный период. Перестать высматривать совпадения. Выкинуть журнал. Тогда сценарий аккуратно залатает трещины, и вы доживёте до своего финала в привычном ignorance is bliss. Второй вариант…

Он слегка наклонился вперёд.

— Второй вариант — посмотреть, где заканчивается текст. Но предупреждаю: назад не будет пути.

Андрей поймал себя на том, что слышит запах дождя, хотя за окном не было ни туч, ни сырости. Запах был внутренним, как память о каком-то далёком лете, когда он стоял под зонтом с кем-то очень дорогим. В груди потянуло, почти физически.

— Что значит „где заканчивается текст“? — спросил он.

Мужчина посмотрел на часы.

— У вас всё равно начался срыв узора, — сказал он. — Вопрос был только во времени. Так что… хотите — идём. Покажу.

На секунду в кафе стало слишком тихо. Как будто звуки — шум кофемашины, музыка из динамика, звон ложек — отодвинули на задний план. Был только его стук сердца и шорох собственного дыхания.

— Куда? — спросил он глухо.

— Буквально — за угол, — пожал плечами мужчина. — Метафорически… — он усмехнулся. — Туда, где совпадения перестают быть совпадениями.

Андрей колебался. Рациональная часть кричала, что это нелепо, что он втягивается в какую-то психодраму с незнакомцами. Но та самая холодная синяя лампочка внутри — та, что загоралась каждый раз при очередном совпадении, — сияла now ярче, чем когда-либо.

Он встал.

— Хорошо, — сказал он. — Пошли.

На улице воздух был свежим, холодным. Мир казался чуть более контрастным: цвета ярче, звуки острее, запахи плотнее. Мужчина шёл перед ним, не оглядываясь, но Андрей чувствовал, что тот отслеживает его шаги по звуку, по присутствию.

Они свернули во двор, прошли мимо мусорных баков, пахнущих сырыми картонными коробками и апельсиновой кожурой, поднялись по узкой лестнице старого административного здания. Стены здесь были выкрашены в выцветший зелёный цвет, лампы мигали. Всё это до боли напоминало тот самый сон о лестничной клетке, только без детского стула и игрушки. На третьем этаже мужчина остановился перед дверью без опознавательных знаков. Просто коричневая дверь, облупившаяся по краям. Рядом — кнопка звонка.

— Здесь, — сказал он и нажал.

Изнутри послышался щелчок, дверь отворилась сама, тихо, словно её подтолкнули изнутри лёгким ветром.

Внутри пахло бумагой. Такой плотной, многослойной бумагой, что запах почти можно было потрогать. Это был не офисный запах свежей типографии, а что-то старое, похожее на библиотеку, архив. Вдоль стен тянулись стеллажи. На них стояли блокноты и тетради всех возможных форматов: от тонких школьных до пухлых, с кожаным переплётом. Всё было подписано аккуратными ярлычками с датами и какими-то кодами.

— Добро пожаловать, — произнёс мужчина, и его голос в этих стенах прозвучал иначе — чуть глуше, но отчётливее. — Это то, что я, для простоты, называю Архивом правок.

Андрей шагнул внутрь. Пол скрипнул под ногой, откуда-то из глубины зала донёсся еле слышный шелест, словно кто-то переворачивал страницу. Свет был мягким, рассеянным, без видимого источника — ни ламп, ни окон он не заметил. Но всё было видно отчётливо, без теней.

— Что это за место? — выдохнул он.

— Там, где фиксируются изменения, — ответил мужчина. — Каждый раз, когда сценарий кого-то подкручивают, сюда попадает след. Иногда это всего пара строк, иногда — целая тетрадь. У вас… — он провёл пальцем по ближайшему стеллажу, привычно скользя по ярлыкам, — набралось прилично.

Он остановился, вытащил с полки тонкий белый блокнот. На обложке не было ни имени, ни даты — только небольшой отпечаток ладони, выполненный серой краской. Андрея обдало холодом: размер отпечатка был почти как его рука.

— Это… мой? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Не совсем, — мужчина протянул ему блокнот. — Это — о вас.

Кожа на пальцах задрожала, когда он коснулся обложки. Блокнот оказался неожиданно тяжёлым. Он раскрыл его.

На первой странице были записи, очень похожие на его собственный журнал совпадений. Те же цифры, те же фразы. Но почерк был другой — более ровный, отстранённый. Будто кто-то внимательно переписывал его жизнь, строка за строкой, фиксируя каждый сдвиг, каждое попадание.

Дальше шли пометки на полях, написанные тонкими заглавными буквами: «Увеличить частоту повторения имени „Лера“», «Внедрить фигуру Женщины (трамвай) на этапе n+1», «Активация Старой Тетради — сброс задержки памяти». Иногда строки были перечёркнуты, рядом стояли новые, со словом «версия 2».

Мир вокруг чуть дрогнул, как отражение в воде, по которому провели пальцем. Андрей почувствовал, как в животе поднимается тяжёлый ком. Он листал дальше: «Сон о лестнице — удачно», «Фраза „Совпадений не бывает“ — закрепилась в фокусе внимания», «Отслеживание реакции на Архив».

В какой-то момент он увидел запись: «Кофейня. Встреча с Наблюдателем. Предложение выбора». Дата стояла сегодняшняя. Но ниже, мелким почерком, уже была приписка: «Согласился. Ведём в Архив. Порог пройден».

— Это… — голос сорвался, превратившись в хрип. — Это написано уже…

— После, — спокойно закончил за него мужчина. — Или до. Здесь со временем… немного иначе. Не спешите пытаться это уложить в линейку, только сильнее заболит голова.

Андрей поднял на него глаза. На секунду ему показалось, что черты лица мужчины слегка расплываются, как влажная акварель. Не так, чтобы его невозможно было узнать, но достаточно, чтобы понять: этот облик — не единственный.

— Зачем всё это? — спросил он тихо. — Почему я?

Мужчина пожал плечами.

— Почему узор рвётся именно на этом месте полотна? — ответил он вопросом. — Потому что так легли нити. Потому что вы — удобная точка. Вы писали историю о себе задолго до того, как начали её жить. Это… облегчает настройку.

— Настройку чего?

— Следующего, — мужчина посмотрел куда-то в сторону, мимо него. — Тот, кто идёт за вами, уже чувствует лёгкое дежавю. Ему тоже кажется, что совпадений вокруг стало слишком много. Вы для него — одна из таких странных находок.

— Я не понимаю, — прошептал Андрей. — Какой ещё следующий? Кто?

Мужчина улыбнулся — почти мягко.

— Тот, кто сейчас читает, — произнёс он.

Слова повисли в воздухе, как звук, который никак не может доиграть последнюю ноту. Мир вокруг начал сменять фокус: стеллажи стали чуть размытыми, потолок — дальше, чем был минуту назад. Андрей внезапно остро почувствовал, как его собственное тело становится лёгким, воздушным. Руки — почти прозрачными. Запах бумаги, наоборот, усилился, стал почти удушающим.

— Что… значит „читает“? — выдавил он.

Мужчина подошёл ближе, положил руку ему на плечо. Ладонь была тёплой, очень живой.

— Каждый раз, когда кто-то попадает в такую же череду совпадений, — мягко сказал он, — ему дают крючок. Историю. Чей-то опыт. Чей-то текст, где кто-то уже прошёл этот путь. Он начинает читать, узнаёт себя и думает: „Как странно, будто про меня“. Это и есть активация. Он — следующий шов, который начнёт трескаться.

Андрей почувствовал, как где-то очень далеко раздаётся чей-то лёгкий вздох. Как будто в другом мире, в другой комнате, кто-то перевернул страницу.

— Значит… — он сглотнул. — Значит, я… персонаж?

Мужчина чуть наклонил голову.

— А вы когда-нибудь были кем-то другим? — спросил он. — Разве ощущения делаются менее реальными от того, что кто-то их читает? Ваш страх, ваш холод в груди, ваш запах мокрого снега в подъезде… Они — ваши. Это не отменить.

— И что теперь? — спросил Андрей. Руки его стали почти невесомыми, блокнот словно сам по себе держался в воздухе.

— Теперь вы будете здесь, — спокойно сказал мужчина. — Как текст. Как след совпадений. А тот, кто сейчас чувствует, что вокруг него странно много повторяющихся чисел и фраз, — скоро сделает свой выбор. Может быть, он уже сделал, открыв эту историю. Может быть, ещё нет. Но треск уже слышен.

Где-то вдалеке, за границами этого тихого, пахнущего бумагой пространства, мир продолжал жить: люди торопились по своим делам, кто-то слушал надоевшую песню в автобусе, кто-то увидел во сне лестницу, и ему показалось это неважным. А здесь, в Архиве, на полке появился лёгкий толчок: место для нового блока текста освобождалось.

Андрей хотел крикнуть, но голос больше не слушался. Он ощутил, как строки, которые он вёл в телефоне, которые кто-то переписывал в блокноте, теперь сами ложатся в его контуры, превращая его в аккуратно свернутый рулон истории. В последний момент, прежде чем мир окончательно поблек, он услышал над самым ухом шёпот женщины в зелёной шляпе:

— Помните: совпадений не бывает. Есть только те, кто замечает трещины раньше других.

А где-то очень близко, почти вплотную к этому шёпоту, прозвучал ещё один звук — тихий, но отчётливый:

Щелчок.

Это кто-то перевернул страницу.