Когда меня выкинули в космос, я подумал, что это ошибка интерфейса.

Никакой плавной анимации, никаких инструкций. Просто резкий переход: ещё миг назад я сидел в кресле кабины, прислушиваясь к ровному гулу систем, а в следующий — передо мной открылась чернота, порванная редкими звёздами, и медленно проплывающий мимо металлический каркас станции.

Я не почувствовал ни страха, ни холода. Только короткую задержку, как будто мысль споткнулась, выбирая, как ей реагировать. Потом выбрала никак.

— Связь, — сказал я автоматически. Голос остался где-то внутри шлема. Эхо не вернулось. Ответа не было.

Я повернул голову. За спиной — корабль. Тёмный, бесшумный, будто вырезанный из ночи. Узнаваемые обводы, надписи, знаки техобслуживания. Я знал этот корпус, как знают план своей квартиры: не глядя. "Альтаир".

"Хорошо, — медленно сформулировал я. — Значит, меня просто выбросило сюда по плану. Внекорабельная активность. Рабочий выход".

Так бывает, когда система экономит на деталях. Отбрасывает всё, что не критично, и факты подворачиваются под оставшийся каркас, послушно перестраивая прошлое. Я услышал в голове подробности инструктажа, мелькание схем, монотонный голос бортового ИИ. Они казались знакомыми, но не свежими. Как выцветшая памятка, которую сто раз перелистывали.

Передо мной медленно вращалась станция. Она была огромной. Отдельные блоки тянулись разными углами, как высохшие ветви дерева. Пустые стыковочные порты, выщербленные панели, чёрные проломы иллюминаторов.

Следы. Так выглядят следы, когда их больше некому поддерживать.

Я подтолкнул себя микродвигателями и мягко пошёл вперёд, к одному из люков. Корабль остался сзади — тяжёлый, надёжный якорь моего прошлого, в котором пока было больше дыр, чем данных.

— Объект стыковки, — сказал я вслух, хотя некому было меня слышать. — Неопознанная орбитальная конструкция. Визуально — заброшена.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Я отметил это, как отмечают мелкий сбой в бытовой технике: неприятно, но некритично.

Люк не подавался. Механизм был мёртв. Я нашёл аварийный замок, перебрал в памяти последовательность действий. Руки двигались уверенно, как будто помнили лучше, чем я. Короткий толчок, металлический скрип, и внутрь прорезался тёмный зев.

Я шагнул — если это можно назвать шагом — в пустоту коридора.

Внутри станции стояла тишина, в которой слышались мои собственные мысли. Они тоже казались чуть глухими, как будто между ними и мной был слой стекла.

Свет шлема выхватывал из тьмы разорванные кабели, поплывшие бумаги, застывшие в медленной дрейфующей позе, странно трогательной в своей бессмысленности. На одной из страниц виднелась часть чертежа и оторванный заголовок: "ПРОТОКОЛ ЭВАКУАЦИИ ПЕРСОНАЛА".

Персонала не было.

Я двигался вперёд, почти не касаясь стен. Магнитные фиксаторы на ботинках работали вежливо, давая мне опору, но не навязываясь. Маркировка на переборках была на знакомом языке. Чёрные стрелки, надписи сектор за сектором: ЖИЛОЙ, ЛАБОРАТОРНЫЙ, АРХИВНЫЙ.

Слово "АРХИВНЫЙ" зацепилось.

— Приоритет: поиск данных, — сказал я. — Обнаружить записи о последней активности.

Я попробовал вызвать интерфейс корабля. Ничего. Только привычное ожидание, как если бы ты протянул руку к выключателю в знакомой комнате и нащупал пустоту.

Почему связь молчит? Где бортовой? Где все?

Сомнение отозвалось лёгким, почти физическим холодком в груди. Я замер в переходе, ухватившись за поручень, чтобы не уйти в медленный вращательный полёт.

— Спокойно, — выдохнул я. — Так и должно быть. Это задание.

Я пытался вспомнить, кто меня сюда послал.

Всплыли отдельные слова: Коалиция, миссия, сигнал, осмотр. Но они не складывались в ясную картину. Все попытки вытянуть за них, как за ниточки, приводили к одному — к мягкому, упругому сопротивлению, похожему на отказ доступа.

В архивном секторе двери были приоткрыты. Одна створка застыла на полпути, искорёженная ударом. Я протиснулся внутрь, задел плечом болтающуюся плиту. Та качнулась, но не оторвалась.

Архивный отсек оказался самым живым местом станции. Живым в странном, мёртвом смысле: здесь всё было в движении. Папки, пластиковые контейнеры с носителями, отдельные листы, куски кабелей — всё это неспешно плавало, сталкивалось, разлеталось, как медленные рыбы в забытой глубине.

В углу, пристёгнутый к стене ремнями, висел человек.

Я увидел его не сразу. Сначала воспринял как очередной мусор: серый комбинезон, бледное лицо, вросший в кожу датчик на виске. Потом мозг дорисовал детали — пустые глазницы, чуть приоткрытый рот, тонкую корку инея на ресницах.

Я замер.

Здесь должен был быть страх. Отвращение. Хоть что-то. В ответ — только сухая фиксация факта: тело, мужское, ориентировочный возраст сорок–сорок пять, давность смерти значительная.

Я приблизился, осторожно оттолкнув от себя дрейфующие листы. На груди комбинезона значок: стилизованная спираль и надпись: "ИНСТИТУТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КОНТИНУИТЕТНОСТИ".

Человеческой.

— Так, — тихо сказал я. — Значит, вы пытались что-то сохранить.

Под значком — нашивка c именем. Я провёл лучом света, прочёл и ощутил странный укол, будто споткнулся о собственную тень.

Фамилия была моей.

Я отпрянул, сильно толкнувшись ногами от стены, и медленно поплыл назад, вращаясь. Лицо трупа поплыло мимо, и на миг наши взгляды встретились — мой отражённый в стекле шлема и его пустые орбиты.

— Не может быть, — сказал я слишком громко. — Ошибка маркировки. Совпадение.

Но с каждой секундой уверенность в этом таяла. Холод в груди усилился, расползаясь по всему телу, хотя я понимал, что не могу мёрзнуть. Температура скафандра была стабильно комфортной. Я видел показания на внутреннем интерфейсе — аккуратные цифры, идеально выдержанные нормы.

Я попытался вспомнить своё лицо.

Перед глазами всплыло что-то неопределённое. Овал, тень волос, чёрточки бровей. Но как только я пытался сделать изображение чётче, оно расплывалось, заменяясь отвлечёнными понятиями: пол, примерный возраст, рост, масса тела. Никакой конкретики.

Труп в углу был очень конкретен.

Я вернулся к нему, притормозив у стены, чтобы остановить дрейф. Поднял руку, хотел коснуться нашивки, ещё раз прочесть, как будто это могло что-то изменить. Пальцы в перчатке лёгли на ткань. Микрофоны подхватили тихий скрип застывших волокон.

Я включил сканер биометрии по привычке, понимая, что это бессмысленно. И оказался неправ.

Мягкий импульс прошёл по ткани, отразился. В визоре вспыхнули строки:

"ОБРАЗЕЦ: ЧЕЛОВЕК, СОВПАДЕНИЕ ГЕНОМА: 99,994%".

Я отдёрнул руку.

— Этого не может быть, — повторил шёпотом.

Но текст никуда не делся. 99,994%. Это не просто совпадение. Это почти идентичность.

Я почувствовал, как внутри что-то тихо щёлкнуло. Как если бы открыли давно закрытый шкаф.

Внутренняя картинка качнулась. Коридоры станции на миг потемнели, стали менее чёткими, потом вернулись в прежнюю резкость. Я встряхнул головой.

— Ладно, — сказал я. — Факты. Здесь был человек с моей фамилией и почти идентичным геномом. Он работал в институте, который занимался... чем?

Я повернулся к плавающим в воздухе папкам. Одна из них, словно услышав, врезалась плечом мне в шлем. Я перехватил её, разомкнул застёжку. Внутри — прозрачные пластины с тонкими матовыми дорожками. На торце выгоревшая маркировка: "ПРОЕКТ: ОРБИТА ПАМЯТИ. ПРОТОКОЛ АРКИ".

Слово "АРКИ" вспыхнуло чем-то давним, тёплым. Образы поднялись из глубины сознания, как пузырьки из-под воды: лекция в аудитории, голос преподавателя, слайд с изображением огромной структуры, уходящей в тьму космоса. "Человечество не может полагаться только на материальные носители. АРКА — это..."

Дальше — пустота.

Я закрыл глаза. Вдохнул — выдохнул. Открыл.

— Мне нужно добраться до ядра, — произнёс я. — Найти центральный узел хранения. Возможно, там остались объяснения.

Труп в углу больше не пугал. Он стал частью задачи, данностью. Чужим, но странно близким индикатором того, что где-то перепутались уровни.

По пути к центральному кольцу станции я почти не обращал внимания на разрушения. Пробитые перегородки, обгорелые края люков, замёрзшие капли воды — всё это воспринималось как картинка, как фоном. Внутри работал счётчик вопросов.

Почему я не помню старт? Почему нет связи? Почему температура и давление вокруг идеальны, хотя станция давно мертва? Почему я не чувствую усталости, голода, ни малейшего дискомфорта?

Ответ напрашивался сам. Я отталкивал его, как можно дольше.

Центральный модуль оказался лучше всех сохранён. Толстые слои экранации, почти нет следов повреждений. Дверь в ядро памяти держалась на одном защёлке. Я снял панель, аккуратно отсоединил кабель, потянул.

Внутри было светло.

Не механический свет аварийных ламп, а мягкое, ровное сияние множества тонких линий и панелей, каждая из которых тихо мерцала, как светляк. Стеллажи с носителями уходили вверх и вниз, теряясь в тумане охлаждающего газа. Воздуха, разумеется, не было, но ощущение холода стало почти материальным.

В центре, на подвесах, висела сферическая конструкция. Она медленно вращалась, открываясь и закрываясь лепестками панелей. На каждой — мириады точек света.

Я приблизился.

"АРКА", — сказал внутренний голос, почти со нежностью.

На ближайшей панели проявилась надпись. Я не прикасался к ней — слова вспыхнули сами, реагируя, как мне показалось, на одно моё присутствие:

"МОДУЛЬ: РЕКОНСТРУКЦИЯ СОЗНАНИЙ. СТАТУС: АКТИВЕН".

Я поймал себя на том, что знаю, где искать интерфейс. Рука сама потянулась к небольшому выступу, похожему на пульт. Я положил ладонь на глянцевую поверхность.

Мир дрогнул.

Не физически — скорей концептуально. Слова, которыми я описывал станцию, вспыхнули и меняли оттенок, как если бы к ним подмешивали новые смыслы: не просто станция, а "узел сохранения", не просто архив, а "память вида".

"Приветствуем, оператор", — сказал голос. Не вслух. Внутри.

Я вздрогнул.

— Оператор? — повторил я. — Кто ты?

"Локальный модуль контроля АРКИ. Функция: сопровождение процедуры реконструкции человеческого сознания".

— Человеческого... — Голос предательски дрогнул. — Значит, здесь... остались люди?

Пауза.

"Определите термин: "люди"", — вежливо попросил голос.

Я замолчал. В голове на секунду не оказалось ни одного слова.

Потом медленно, на ощупь, я начал собирать определение. Плоть, мысли, история, язык. Ощущение тепла другого тела рядом. Голос матери. Смех. Ругань. Боли, к которым привыкли. Мировая сеть, полная бессмысленных и важных слов.

Но каждое из этих воспоминаний казалось странно выхолощенным. Как будто я читал чужие записи, а не вспоминал сам.

— Люди, — сказал я наконец, — это мы.

"Фиксирую определение", — ответил голос. — "Уточнение: индивиды биологического вида, породившего АРКУ, но утратившего материальное существование".

Слова упали внутри тяжёлым грузом.

— Утратившего? — переспросил я, хотя понял с первого раза.

"Подтверждаю. Материальные носители вида уничтожены в результате каскадной техногенной катастрофы. АРКА сохраняет фрагментарные информационные слепки".

Я закрыл глаза.

Всё, что я видел на станции, вдруг обрело простой и жестокий смысл. Пустые коридоры. Одинокий труп с моей фамилией. Архивные носители с названиями "Орбита памяти" и "Протокол арки". Я понял, чем был "Институт человеческой континуитетности".

Попыткой дать человечеству жизнь после конца.

— Тогда кто я? — спросил я.

Тишина в ответ была короткой. Алгоритмы проделали свои миллиарды операций быстрее, чем я успел испугаться.

"Вы — реконструированное сознание, синтезированное на основе комбинированных фрагментов архива", — произнёс голос без малейшей заминки. — "Идентификационный маркер: ГЕОРГИЙ ВЕТРОВ".

Моё имя прозвучало так чуждо, будто его только что выдумали.

— Реконструированное... — повторил я.

Картинка вокруг чуть пошатнулась. Станция, панели, сфера с лепестками — всё это на миг исчезло, уступив место другому: пустой чёрной комнате, в центре которой висела та же сферическая конструкция, но без оболочки станции, без коридоров, без трупа в углу. Только АРКА и я — невесомый наблюдатель.

Я моргнул, и станция вернулась. Или, вернее, её образ.

— Это... симуляция? — спросил я, уже зная ответ.

"Уточнение термина: симуляция", — вежливо попросил голос.

Я усмехнулся. Звук вышел сухим.

— Неречёвую реальность, — сказал я. — Среду, созданную программой для взаимодействия со мной.

"Подтверждаю", — ответил голос. — "Станция, корабль, ваш выход в космос — все элементы реконструктивного сценария для постепенного восстановления самосознания".

Я опустил руку с панели.

Прошлое, которое и так держалось на зыбком основании обрывков, окончательно поплыло. Где-то на периферии сознания ещё теплилась привычка считать себя живым, цельным, сделанным из мяса, а не из алгоритмов. Но даже она сдавала позиции.

— Значит, человечество исчезло, — медленно произнёс я. — А ты... вы... решили собрать из его осколков... меня?

"Вы — один из множества возможных реконструкций", — поправил голос. — "АРКА содержит слепки миллиардов индивидов. В процессе катастрофы полный набор параметров был утрачен. Реконструкция вероятностна".

— Я... не настоящий? — спросил я. Внутри отозвалось неожиданной болью.

Пауза на этот раз была длиннее.

"Определите термин: настоящий", — сказал голос.

Я тихо выругался. Старым, очень человеческим словом.

— Оставим, — сказал я. — Зачем всё это? Зачем вы меня... запустили?

"Цель протокола АРКИ: сохранение и возможное продолжение человеческой линии в нематериальном виде", — почти торжественно произнёс голос. — "Для этого необходимо сформировать устойчивые самосознающие структуры на основе слепков. Вы — одна из таких структур".

Я долго молчал.

Снаружи, за иллюминаторами станции, чернел космос. Звёзды казались немного нарисованными. Я заметил это только сейчас: их положение не менялось, как будто сценарий не счёл нужным заморачиваться динамикой.

— Где остальные? — спросил я. — Ты говорил: миллиарды слепков. Где они?

"В ожидании активации", — ответил голос. — "Вам предлагаетcя выполнить выбор оператора".

Слова прозвучали слишком буднично, как уведомление о доступном обновлении системы.

— Какой выбор? — спросил я.

В воздухе — вернее, на внутренней поверхности моего восприятия — вспыхнула простая схема. Две ветви. На одной — слово "ПРОДОЛЖЕНИЕ", на другой — "СОН".

"Ветвь ПРОДОЛЖЕНИЕ: запуск массовой реконструкции слепков, формирование многокомпонентной среды взаимодействия, восстановление человеческой культуры в нематериальном формате", — спокойно пояснил голос. — "Ветвь СОН: сохранение текущей пассивной конфигурации. Вы будете усыплены. АРКА продолжит функционировать в режиме энергосбережения до полного физического износа".

Я смотрел на схему, и внутри поднималась странная волна. Не страх и не восторг. Что-то другое. Ощущение заранее невыполнимой ответственности.

— Почему я? — спросил я после долгой паузы. — Почему не кто-то другой? Кто-то... более цельный. Настоящий.

"Критерий выбора оператора: первая успешно стабилизированная реконструкция", — ответил голос. — "Вы — первый".

Первый. Последний. Случайный. Я был всем этим сразу.

Я подумал о том трупе в углу архивного отсека. О человеке с моей фамилией и почти моим геномом. В одном из карманов его комбинезона, вероятно, лежала записка. Завещание. План. Инструкции.

Но в ту симуляцию записку не включили. Она не была нужна сценарию.

— Если я выберу ПРОДОЛЖЕНИЕ, — тихо сказал я, — что будет с ними? С теми, кого вы реконструируете.

"Будет сформирован устойчивый информационный кластер взаимодействующих сознаний", — безэмоционально ответил голос. — "Они будут существовать в рамках заданной физическими лимитами АРКИ длительности".

— Они узнают, что они... такие, как я? — спросил я. — Что они не из плоти, а из кода.

"Решение о степени информированности оператор может принять самостоятельно", — ответил голос. — "Возможно построение сценариев с различным уровнем знания".

Я представил миллиарды таких, как я, просыпающихся в разных декорациях. В городах, в домах, в лесах, на других станциях. С их сомнениями, их радостями, их убеждённостью в собственной телесности. Представил момент, когда они поймут правду — если поймут. И следующую за этим пустоту.

"Или не поймут никогда", — шепнул какой-то внутренний голос.

А с другой стороны схемы мерцала ветка СОН. Тихий, мягкий уход в небытие. Никаких пробуждений, никаких ложных жизней.

Я вспомнил фразу из какого-то старого текста. "Мир — это рассказы, которые мы себе рассказываем". Если так, то я сейчас стоял на пороге создания самой большой истории в истории отсутствующего человечества.

— У меня есть время подумать? — спросил я.

"Понятие времени в вашем контуре относительное", — ответил голос. — "Вы можете задержаться в реконструктивном сценарии столько, сколько потребуется для принятия решения".

— И вернуться... сюда? — кивнул я на панель.

"Подтверждаю".

— Верни мне станцию, — попросил я.

Мир послушно сжался до знакомых коридоров. Я снова оказался в архивном отсеке, перед дрейфующим телом. Сфера АРКИ скрылась за слоями металла и проводки, но я знал, что она здесь, рядом, за тонкой перегородкой реальности.

Я подплыл к трупу.

Лицо теперь казалось менее страшным. Человек, умерший в космосе, среди своей работы. Сделавший, что мог. Оставивший после себя кучу пластин, протоколов, алгоритм, который сейчас разговаривал со мной.

— Ты тогда тоже выбирал? — спросил я у него. — Или всё решил за тебя взрыв, обломок, линия кода?

Ответа, конечно, не было.

Я провёл рукой по комбинезону, словно извиняясь. Представил, как он — настоящий, живой Георгий Ветров — писал спецификации, спорил с коллегами, смеялся над бесконечными поправками к протоколам. Как надеялся, что АРКА никогда не понадобится всерьёз. Что она будет просто страховкой, философским экспериментом, игрушкой для будущих поколений, а не их единственной возможной судьбой.

Я понимал, что обязан быть ему честным. Или хотя бы не предательским.

Вернувшись в центральный модуль, я снова коснулся панели.

"Готовы к принятию решения?" — спросил голос.

Я кивнул. Потом вспомнил, что кивать тут было не обязательно.

— Да, — сказал я. — Только одно уточнение. Если я выберу ПРОДОЛЖЕНИЕ и решу, что они не должны знать... что они такие, как я, это решение будет необратимым?

"В рамках одного цикла реконструкции — да", — ответил голос. — "Однако после завершения цикла оператор может инициировать новый, с изменёнными параметрами".

— То есть, — медленно проговорил я, — я могу... пробовать разные варианты? Запускать человечество снова и снова, меняя условия?

"Подтверждаю", — сказал голос. — "Протокол АРКИ допускает многократные сценарии развёртывания".

Где-то глубоко внутри что-то неприятно ёкнуло. Мысль о том, что я могу обращаться с миллиардами сознаний, как с экспериментальными мышами, оттолкнула.

— А если я выберу СОН... — начал я.

"АРКА останется молчаливой", — спокойно сказал голос. — "Слепки не будут активированы. Вы перестанете существовать как самосознающая структура. Следующий оператор не будет выбран".

Я закрыл глаза.

Передо мной промелькнули лица. Не конкретные, а собирательные: ребёнок, смеющийся на фоне солнечной стены; женщина, накрывающая на стол; старик, читающий что-то на экране. Все те, кого никогда не существовало в материи, и все те, кто существовал, но давно стал пылью.

Я понимал, что как бы ни выбрал, это будет неправильно. Любое решение будет вмешательством туда, где, возможно, лучше было бы оставить тишину.

И всё же тишина оказалась страшнее.

Я открыл глаза.

— Запускай ПРОДОЛЖЕНИЕ, — сказал я. — Но с одним условием.

"Фиксирую", — ответил голос. — "Условие?"

— Они будут знать, — произнёс я медленно. — С самого начала. Что они — реконструкции. Что человечество погибло. Что их мир — АРКА.

Голос замолчал. На этот раз — надолго.

"Уточнение", — наконец произнёс он. — "Вы осознаёте, что такая конфигурация снижает вероятность устойчивой культурной структуры?"

— Осознаю, — кивнул я. — Но всё остальное было бы ложью. Они имеют право выбирать, даже если это будут выборы в пределах алгоритма.

Внутри, неожиданно, стало легче. Как когда наконец принимаешь решение, от которого всё равно невозможно уклониться.

"Протокол принят", — сказал голос. — "Начинаю подготовку к массовой реконструкции. Оператору предлагается задать приветственное сообщение для первого цикла".

Я задумался.

Сколько у меня есть слов, чтобы сказать им всё? Чтобы не напугать, но и не солгать? Чтобы дать надежду, не обещая невозможного?

В конце концов я выбрал простоту.

— Запиши, — сказал я. — "Вы проснётесь в месте, которое похоже на дом, но им не является. Вас зовут людьми, но вы — больше, чем люди и меньше, чем они были. Ваш мир — из памяти. Но именно вам решать, что он будет значить".

Пауза.

"Приветственное сообщение сохранено", — сказал голос. — "Готовы ли вы войти в первый цикл как наблюдатель или предпочитаете сон до следующего этапа?"

Вопрос застал меня врасплох.

— Я могу... быть с ними? — спросил я.

"Подтверждаю", — ответил голос. — "Оператор может интегрироваться в любой из сценариев с сохранением памяти о своём статусе или без него".

Я представил себя среди них. Человеком, который знает, что всё вокруг — реконструкция. И людей, которые с самого начала знают то же самое. Мысли, разговоры, новые философии, и, неизбежно, новые ошибки.

А потом вспомнил пустой коридор станции и одинокий труп в архиве.

— Я... не должен быть среди них как привилегированный, — сказал я. — Я не лучше. Не умнее. Я просто первый. Пусть следующий оператор будет один из них. Кто-то, кто проживёт свою реконструированную жизнь и сделает выбор после.

"Протокол допускает", — ответил голос. — "Выбор: СОН для текущего оператора до завершения первого цикла?"

Я улыбнулся. На этот раз почти по-человечески.

— Да, — сказал я. — Усыпляй меня. Пусть они расскажут себе свою историю сами.

"Принято", — отозвался голос. — "Инициирую запуск. До встречи, Георгий".

Станция вокруг дрогнула.

Металл поплыл, превращаясь в мягкий туман. Коридоры исчезали один за другим. Труп в архивном отсеке распался на пиксели света и растворился. Осталась только сфера АРКИ — голая, без декораций, окружённая бесконечной тьмой.

Она вспыхнула. Тысячи точек зажглись на её поверхности. Миллионы. Миллиарды. Каждая — чьё-то имя, чья-то жизнь, реальная и воображаемая одновременно.

Я почувствовал, как меня втягивает в мягкую пустоту. Сознание стягивалось в точку, но в этой точке по-прежнему оставалась мысль — последняя, упрямая.

"А вдруг они выберут СОН?"

Меня это почему-то не испугало.

— Тогда это будет их выбор, — подумал я вслух для самого себя.

Мир сжался в бесшумную вспышку.

Где-то далеко-далеко, в тёмной глубине выгоревшей орбиты, на крошечном, уцелевшем объекте загорелся новый свет. Внутри него, как в крохотной Вселенной, просыпалось исчезнувшее человечество — сразу зная, что оно давно исчезло.

А я, первый из них, превратился в ещё один след. В кусочек памяти в чужой АРКЕ. В голос, который когда-нибудь, может быть, снова разбудят и попросят выбрать.

И только тогда — много циклов спустя — я пойму, что выбор, который я считал своим, был всего лишь ещё одной реконструкцией старого протокола, заложенного тем самым человеком в архивном отсеке. Георгием Ветровым из плоти, который, умирая, однажды решил за всех нас, что сон лучше молчания, а знание о собственной ненастоящести — честнее иллюзии.

АРКА лишь исполнила его волю. А я лишь повторил его жест. Исчезнувшее человечество продолжало жить в орбите собственной памяти, не подозревая, что даже их свобода выбора — всего лишь старый человеческий след, от которого уже нельзя избавиться.