В трамвае пахло мокрой шерстью и чем-то сладким, липким, как детский сироп от кашля. Стёкла, усыпанные мелкими каплями, дрожали, словно им было зябко. Миша держался за холодный поручень и думал, что если сейчас закрыть глаза, мир хоть на секунду перестанет шуметь.

Он закрыл.

Трамвайный звонок вспыхнул где-то в виске, как металлическая нота, не успевшая прозвучать до конца. Пол под ногами качнулся — слишком резко, неестественно. Ему показалось, что кто-то резко выключил свет внутри черепа. Вместо темноты пришёл свет — белый, расплывшийся, как выстиранная до дыр простыня.

Миша вдохнул.

Запах… Он знал этот запах. Пыль от школьной дорожки, горячий асфальт, слегка горьковатый дым от соседского костра листвы и ещё тонкая, сладчайшая жилка: свежая выпечка из кондитерской на углу. Так пахло только там. И только тогда.

Он распахнул глаза.

Перед ним был двор. Его двор. С пятном выжженной травы у гаражей, с корявой рябиной у подъезда, на ветках которой кто-то снова надел зелёные пластиковые пакеты, как нелепые флажки. Пластик шуршал на ветру.

Миша машинально провёл ладонью по лицу. Кожа под пальцами была горячей, влажной — не от дождя, от чего-то внутреннего. Он опустил взгляд. На нём были старые джинсы без привычного заломанного колена и чёрная куртка из тонкой, небрежно блестящей ткани, в которой он когда-то ходил в техникум. Рука закоченела в воздухе.

Его сердце, ещё секунду назад лениво толкавшее кровь, рванулось вверх, к горлу, словно хотело выскочить наружу и посмотреть, правда ли это.

– Не может быть… – шёпот вышел хриплым, как после долгого крика.

Ветер, прохладный и знакомый, тронул волосы на затылке. Не те — седые и редкие. Пальцы нащупали густую, чуть отросшую чёлку. Мир, сдвинувшийся, щёлкнул, как слайд в детском проекторе.

Двор жил своей обычной, давно забытой жизнью. На лавочке у подъезда спорили две бабки, одна в фиолетовом халате, другая в коричневом; их голоса были как сухие листья: шуршали и ломались на концах фраз. Мальчишка лет десяти гонял мяч, который невовремя выскальзывал из подворотни. Где-то наверху хлопнуло окно.

Миша сделал шаг. Земля под подошвами была упругая, чуть вязкая после ночного дождя. Это было слишком убедительно, чтобы быть сном. Сны не умеют пахнуть так точно. Сны не вспоминают за тебя до мелочей кривую трещину на асфальте, похожую на контур страны, которую никто не смог бы найти на карте.

Он услышал своё имя.

– Мишка! Эй, Мишаня!

Голос ударил в грудь. Тёплый, с насмешливой тягучестью на конце. Миша резко обернулся.

К нему бежал парень, перепрыгивая через лужи. Кеды в серых разводах, джинсовка, на которой пуговицы никогда толком не застёгивались. Чёлка, падающая на глаза. Глаза — светлые, неудержимо живые.

Андрей.

Живой.

С улыбкой, которую Миша не видел больше двадцати лет.

Мир сузился до этой улыбки. Все звуки двора стали фоном, размытым шёпотом. Внутри, где-то глубоко, вспыхнула тихая боль — старая, уже занозившаяся, но вдруг снова острая, как свежий порез.

– Ты чего встал? – Андрей остановился рядом и хлопнул Мишу по плечу. Плечо отозвалось настоящей тяжестью удара. – Потерялся? – Он прищурился. – Э, ты в норме?

Слова застряли в горле, как ком из мокрой ваты. Миша смотрел на него, не в силах подобрать ни одной фразы, которая не была бы безумием.

– Я… – выдавил он наконец. – Нормально.

Он услышал собственный голос и вздрогнул. Молодой. Хрипловатый, но не надломленный, как в последние годы. Звук этого голоса хлынул в уши, словно кто-то открутил заевший кран памяти.

– Пошли, опоздаем, – Андрей кивнул в сторону улицы. – Лена уже в кафе, если что.

Имя ударило по нему вторым разрядом.

Лена.

Но Лена в то время… Они ещё не были знакомы. Он встретил её позже, на вечеринке у одногруппника, случайным касанием локтя, случайной улыбкой, которая потом стала центром его жизни. Она не сидела в их дворовом кафе. Не тогда.

Но Андрей говорил так уверенно, так буднично, что реальность не выдержала и снова треснула по шву.

– Какая… Лена? – спросил Миша осторожно, будто пробуя незнакомое слово на вкус.

Андрей фыркнул.

– Да та самая, ты чё? – Он ткнул его локтем в бок. – Которой ты уже месяц мозг выносишь, но сделать шаг боишься. Память отшибло?

Смех Андрея был таким же, как раньше: чуть надсадный на последних нотах. Миша ощутил, как по спине побежали мурашки. В нём нарастало странное раздвоение: будто кто-то наложил два фильма друг на друга и забыл подогнать звук.

Он попытался вспомнить. Вспомнить юность, двор, осень, кафе. Там была девчонка, он помнил смех, яркую куртку, но это была не Лена. Не та Лена.

Но память вела себя, как настойчивая продавщица, которая подсовывает товар, игнорируя твой отказ. На место смазанного лица вдруг вставало другое — знакомое до каждой веснушки.

«Это невозможно», – подумал он. И всё-таки пошёл за Андреем.

Кафе на углу

Дверь кафе звякнула колокольчиком, тот отозвался тонким, неприятно высоким звуком, будто кто-то провёл пальцем по стеклу. Внутри было тепло и немного душно. Пахло кофе, дешёвой корицей и чем-то мучным — может, пирожными, что раскладывали за стеклом витрины.

За дальним столиком, под окном, сидела девушка. На ней была синяя ветровка и белая футболка с выцветшей надписью, которую уже нельзя было прочесть до конца. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и мягко ложились на щёки.

Лена.

Та самая, их Лена. Его Лена.

Молодая, как на тех старых фотографиях, что он прятал от себя самого в глубине шкафа. Без усталости в глазах, без сеточки морщин у губ, без следов бессонных ночей у кровати дочери. Она подняла взгляд, и их глаза встретились.

Мир сжался до зрачка.

Миша почувствовал, как подгибаются колени. В груди поднялась тяжёлая волна — смесь нежности, боли, вины, радости, ужаса. Та же улыбка. Та же ямочка на левой щеке, которая появлялась, когда она сдерживала смех.

– Ну наконец-то, – сказала Лена. Голос её был чуть выше, чем он помнил, звонче. – Я думала, вы так и не придёте.

Миша машинально сел напротив, чувствуя, как стул чуть скрипнул под ним. Лёгкая вибрация прошла по металлу, как по струне. Андрей плюхнулся рядом, уже разглядывая меню.

– Чего взять-то? – Он поднял глаза. – Миш, ты как?

Но Миша всё ещё смотрел только на Лену.

– Мы… знакомы? – спросил он глухо.

Она наклонила голову набок.

– Ты как-то странно шутишь, – сказала она мягко. – Конечно, знакомы.

Она накрыла его руку своей. Тёплые пальцы, сухие и лёгкие. Прикосновение пронзило его, как ток. В нос ударил её запах — привычный, почти забытый. Смешение дешёвого шампуня с яблочным ароматом и чего-то её собственного, едва уловимого, но совершенно отчётливого.

Миша резко выдернул руку, будто обжёгся.

– Я… – он сглотнул. – Я ничего не понимаю.

Андрей фыркнул.

– Он с утра такой, – отмахнулся он, не отрываясь от меню. – Видимо, не проснулся ещё. Ты ему кофе закажи покрепче.

Лена продолжала смотреть на Мишу. В её взгляде появилось что-то внимательное, пристальное, как у врача, который пытается понять, есть ли у пациента температура.

– Миш, – тихо сказала она. – Что ты помнишь?

Вопрос был неожиданным. Слишком точным, слишком… взрослым. Она не могла так. Тогда ещё не могла.

– Я… – Он закрыл глаза, попытался ухватить нить. – Я ехал в трамвае. Работа. Дождь. Потом…

Он вспомнил звонок, провал, белый свет. Вспомнил, как пару недель назад им с Леной позвонили из школы: у дочери проблемы с поведением, «подростковый кризис», говорила учительница ровным голосом, и как он сорвался, наговорил грубостей и потом долго не мог себе этого простить. Вспомнил, как у них с Леной в последнее время всё превращалось в споры, в усталое молчание за ужином. Вспомнил блеск слёз в её глазах, когда она думала, что он не видит.

– Потом я… здесь, – выдохнул он. – В нашем дворе. Молодой. С тобой… – он посмотрел на Андрея. – Живым.

Слово «живым» повисло в воздухе, тяжёлое, как грузило. Андрей вскинул брови.

– Ты как будто уже похоронил меня, – хмыкнул он. – Эй, я ещё поживу.

Миша почувствовал, как горло сжало. Вкус металла появился на языке.

Он знал, что в эту осень Андрей погиб. Столкновение с грузовиком на трассе. Ночь, телефонный звонок, потом похороны, запах сырой земли и сырых венков. Он стоял тогда под мелким дождём, похожим на текущий сейчас за окном этого кафе, и не мог понять, как мировая ось могла вот так взять и перекоситься.

Но если это было прошлое… Если это действительно было прошлое…

– Какое сегодня число? – резко спросил он.

Андрей закатил глаза.

– Ты серьёзно? – Он всё же ответил. – Девятое октября девяносто девятого. Что, экзамен по истории?

Девятое. Седьмого они в последний раз пили пиво во дворе, смеялись над чем-то глупым. Двенадцатого был его звонок ночью. Тот, на который Миша не ответил, положив телефон под подушку — «потом, утром». Утром было поздно.

Пальцы Миши дрогнули.

Если это было настоящее прошлое… У него была неделя. Неделя, чтобы…

– Миш, – Лена снова коснулась его руки. – Посмотри на меня.

Он поднял взгляд. В её глазах было что-то, чего он раньше не замечал — или не мог заметить, будучи таким же молодым, как она сейчас. Тонкая глубина. Сочувствие, будто она видела его насквозь, через все годы, которых ещё не было.

– Иногда прошлое приходит не для того, чтобы его переписали, – сказала она, и голос её чуть дрогнул. – А для того, чтобы его просто услышали.

Эта фраза прозвучала чуждо здесь, среди липкого запаха выпечки и скрипящих стульев. Слишком умно, слишком… из другого времени. Миша почувствовал, как по коже пробежал холодок.

– Откуда ты это… – начал он, но его перебил звонок мобильного телефона.

Мелодия была знакомая, старый полифонический мотив. Но сам звук — слишком чистый, слишком объёмный, как будто его проигрывали через современные колонки, а не из дребезжащей пластмассовой коробочки конца девяностых.

Андрей машинально потянулся к карману. На секунду Мише показалось, что тот дёргается как-то неестественно, будто задержка между намерением и движением чуть больше, чем должна быть.

– Алло, – сказал Андрей и тут же отстранил трубку. – Связь какая-то… – Он нахмурился. – Алло, я не понял…

Сквозь хрип и шорох прорвался тихий, чужой голос. Миша не мог разобрать слов, но интонация была тревожной, давящей. Андрей побледнел.

Звук вдруг оборвался, как перерезанная нитка. В кафе на секунду стало слишком тихо.

– Чё за… – Андрей посмотрел на телефон, экран которого, вместо знакомых пиксельных цифр, показал на миг ровный, белый свет. – Глюк какой-то.

Миша чувствовал, как становилось тяжело дышать.

Граница звука

Улица встретила их более резким ветром, чем раньше. Листья на рябине заскрипели, как старые дверные петли. Миша шёл между Андреем и Леной, и каждый шаг отдавался в теле странной вибрацией, будто земля под ним была не совсем твёрдой.

Он пытался собраться, выстроить в голове хоть какую-то логику. Если это было прошлое — как? Зачем Лена здесь, раньше срока? Почему она говорит словами, которые он слышал от неё много позже, когда у их дочери начались первые приступы панических атак и Лена читала ночами психологические статьи, шепча ему потом обрывки фраз на кухне?

Если это был сон — откуда такая боль? Сон не умел так цеплять холодом за позвоночник.

Где-то наверху зазвучал телевизор. Глухие голоса, непонятные слова. Мише вдруг показалось, что кроме этих двух рядом, все остальные фигуры двора двигаются как-то механически. Бабки с лавочки поворачивали головы слишком синхронно. Мальчишка с мячом делал одни и те же финты, раз за разом, как заевшая запись.

Он резко остановился.

– Что это? – спросил он тихо, не глядя ни на кого конкретно. – Где я?

Андрей фыркнул.

– На своей улице, где ещё, – пробормотал он, но голос у него вышел глуховатым, словно через слой ткани.

Лена вздохнула. В этом вздохе было столько усталой нежности, что Миша почувствовал, как к глазам подступают слёзы.

– Ты в своей памяти, Миш, – сказала она. – Но это не совсем то прошлое, которое ты помнишь.

Слова легли в воздух, тяжёлые, как мокрый снег. Он посмотрел на неё, не моргая.

– В какой ещё… памяти? – язык запутался. – Это бессмыслица.

– Разве? – она мягко улыбнулась. – Скажи, разве ты не чувствовал, что кое-что здесь… не стыкуется? Что я не должна быть здесь. Что слова иногда звучат чужими. Что звуки вокруг иногда… проваливаются.

Он прислушался. Двор шумел, но теперь в этом шуме слышалась пустота. Как фонограмма с вырезанными кусками. Птицы замолкали одновременно, и шуршание листвы вдруг пропадало на долю секунды, прежде чем вернуться. Мальчишка с мячом опять повторил тот же финт.

– Ты… – он сглотнул. – Ты кто?

– Я – Лена, – спокойно ответила она. – Та Лена, которую ты любил. И любишь. И будешь любить. Но ещё я… немного больше.

Андрей молчал. Его лицо странно застыло, как у человека, которого попросили не вмешиваться.

– Миш, – продолжила Лена, – сейчас не девяносто девятый. Сейчас – две тысячи сорок первый. Ты лежишь в клинике, – она сделала паузу, – после аварии. Ты попал под трамвай.

Внутри всё оборвалось.

Он услышал звонок трамвая так ясно, словно снова стоял на ступеньке, под дождём. Скрип колёс по рельсам, чей-то вскрик. Удар, тьма.

– Нет, – выдохнул он. – Нет. Не может быть.

– Твоё сознание, – сказала Лена, и слова её звучали медленно, как капли, – застряло где-то между. Врачи… – она слегка улыбнулась, – научились помогать таким, как ты. Они запускают процесс… восстановления. Реконструкцию памяти. Погружают вас в ваши собственные воспоминания, но… с небольшими корректировками.

– Корректировками? – Миша чувствовал, как под ногами начинает качаться земля.

– Да, – кивнула она. – Они позволяют тебе встретить тех, с кем ты должен проститься. Или поговорить. Или… попросить прощения. И ещё… – её голос стал тише. – Помогают тем, кто снаружи.

Слова «снаружи» и «внутри» зазвенели в голове, как ржавые ключи.

– Кто… снаружи? – хрипло спросил он. – Лена… Ты, настоящая ты…

Она отвела взгляд на секунду, к серому небу над домами.

– Настоящей меня… – она запнулась, – уже шесть лет, как нет. – В её голосе не было ни пафоса, ни жалости — только тихая констатация.

Миша почувствовал, как воздух из груди вышибло, будто кто-то ударил его кулаком. Лёгкие стали пустыми, как выжатые губки.

– Нет, – дрогнувшими губами повторил он. – Нет. Я бы… я бы знал.

Он вспомнил последние годы. Как он уходил в работу, чтобы не слышать крики дочери, хлопанье дверей, упрёки, которые он считал несправедливыми. Как Лена всё чаще задерживалась на необъяснимых консультациях, обследованиях. Её фразу: «Мне надо кое-что проверить, это просто профилактика», — сказанную слишком легко.

Он вспомнил, как два года назад, за ужином, она внезапно тихо сказала: «Я очень устала, Миш», и он тогда раздражённо махнул рукой: «Все устали, Лена, не драматизируй». Вспомнил, как она стояла в дверях спальни, в своём старом халате с выцветшими звёздочками, и смотрела на него долго, словно запоминала.

Воспоминание хлынуло на него солёной волной. Он никогда не интересовался её анализами, её головными болями, её таблетками, которые она пила, пряча упаковку глубже в шкафчики. Не хотел видеть. Не мог.

– Ты… умерла? – прошептал он.

– Да, – ответила Лена просто. – От того, чего ты так долго не замечал. Или не хотел замечать.

Он зажмурился. Веки зачесались от подступивших слёз.

– Но тогда… – он с трудом подобрал слова. – Зачем это всё? Почему я… здесь? Почему ты здесь… такая?

– Потому что есть одна девочка, – сказала Лена, и в её голосе появилось то самое тёплое дрожание, которое он помнил, когда она говорила о дочери в первые годы. – Которая очень хочет, чтобы её папа вернулся. Которая думает, что если он не простит себя за прошлое, он не выберется.

Слово «девочка» отозвалось в нём звоном, как удар по бокалу. Лицо дочери — уже не девочки, давно подростка, потом молодой женщины, вспыхнуло перед ним. Эти упрямые, чуть суженные глаза. Та же ямочка, что у Лены, когда она сдерживала смех. Её крик: «Ты никогда меня не слышишь, папа!» – брошенный в коридор перед тем, как хлопнула входная дверь.

– Она… – голос предательски дрогнул. – Она это сделала?

– Она училась, – мягко сказала Лена. – Долго. Очень долго. Чтобы однажды иметь право зайти к тебе… вот так. Внутрь. Помочь тебе посмотреть на всё ещё раз.

Миша вдохнул, но воздух снова оказался слишком тяжёлым.

Разговор, которого не успели

– А я? – тихо спросил Андрей, и Миша с удивлением понял, что совсем забыл, что тот стоит рядом. – Я где в этой твоей… будущей жизни?

Вопрос полоснул, как бритва. Миша перевёл взгляд на друга. Тот стоял, чуть ссутулившись, с привычной полуулыбкой, но в глазах — в этих светлых, всегда смеющихся глазах — была странная прозрачность. Как у стекла, в которое слишком долго смотрели.

– Ты… – выдохнул Миша. – Ты погиб. Тогда. Через несколько дней. Глупо. Я… я не взял трубку.

Слова давались тяжело, словно каждая буква была камнем.

Андрей вздохнул.

– Ну хоть это не изменилось, – попытался он пошутить, но шутка провисла. – Слушай, Миш… – он почесал затылок. – А если уж вы тут все такие… просветлённые и из будущего, можно спросить? Я ведь… правда звонил тогда?

Внутри всё сжалось.

– Да, – едва слышно ответил Миша. – Три раза.

– М-м, – протянул Андрей. – А я думал. Знаешь, когда вот так вот вылетаешь… – он сделал неопределённый жест рукой, – то последнее, что помнишь, – это именно звонок. И тишина. И думаешь потом: может, и не звонил вовсе. Может, придумал.

Миша не выдержал. Слёзы прорвали плотину, горячие, солёные, обжигающие кожу. Он прижал ладонь ко рту, чтобы не застонать вслух.

– Прости, – выдавил он глухо. – Прости. Я думал… ночь, ерунда, напился опять. Я был… я был устал, злой, занятый. Я всегда был занят.

Андрей смотрел на него долго. Затем шагнул ближе и крепко обнял, прижав к себе. Его куртка пахла дешёвым одеколоном и сигаретным дымом. Этот запах, такой узнаваемый, ударил Мише в нос и сердце одновременно.

– Ладно, – сказал Андрей ему в ухо. – Чего теперь. Считай, что ты всё-таки ответил. Хоть сейчас. – Он слегка хлопнул его по спине. – Не держи так на себе всё это, придурок. От этого ты только тяжелее становишься.

Миша вцепился в него, как утопающий. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодным ветром.

– Но я же… – он всхлипнул. – Я же мог…

– Ты не мог, – твёрдо сказал Андрей, отстраняясь. – Если бы мог, сделал бы. Знаю я тебя. Просто иногда жизнь – она такая, знаешь… – он искривил губы. – Кривая дорожка. И мы по ней бежим, не видя ям. А потом удивляемся, что ноги в крови. – Он посмотрел Мише в глаза. – Скажи лучше: ты точно хочешь дальше застрять в этой точке? Или пойдёшь уже?

Слово «пойдёшь» прозвучало особенно тяжело.

– Куда… – Миша осёкся. – Куда идти?

Лена шагнула ближе. Всё вокруг чуть сместилось, будто фокус камеры повернули на неё. Шум двора стал тише, цвета — бледнее.

– Там, снаружи, – сказала она, – твоя дочь сидит возле аппаратов и держит тебя за руку. Её ладони уже немеют, но она не отпускает. Она говорит с тобой, хотя ты не отвечаешь. Она рассказывает тебе истории, иногда злитcя, иногда плачет. Она ждёт.

Слова «держит за руку» вывели перед глазами чёткую картину, такой свежей боли, что он чуть не застонал. Белая палата, резкий запах антисептика, приглушённый писк мониторов. Маленькая фигурка в слишком большом свитере, согнутая над его неподвижной рукой. Лицо, на котором его собственные черты странно смешались с мамиными.

– Она… – он судорожно вдохнул. – Она злится на меня.

– Конечно, – чуть усмехнулась Лена. – Ещё бы. Но это не мешает ей тебя любить.

Внутри него боролись две силы. Одна тянула назад, в этот тёплый, чужой-родной двор, в голос Андрея, в запах Лениной кожи, в возможность сказать всё, что он не сказал. Другая — вперёд, в свет палаты и сухость простыней, в глаза дочери, полные упрямого ожидания.

– Если я уйду… – он посмотрел на Андрея. – Мы больше…

– Мы больше увидимся, – кивнул тот. – Только уже не так. И не здесь. – Он поднял глаза к небу. – Я тоже уже не тот сопливый пацан, понимаешь?

Лена взяла его за руку. Её пальцы были по-прежнему тёплыми, но в этом тепле уже чувствовалась прощальная лёгкость.

– Ты можешь остаться, – сказала она. – Тут невозможно по-настоящему умереть, потому что ты уже и так наполовину мёртв. Тут можно бесконечно крутить свои ошибки, говорить несказанные слова. Это будет… привычно. Но там, – она кивнула куда-то за его плечо, – там есть одна живая девочка. И только ты решаешь, останется ли она с отцом или нет.

Миша закрыл глаза. Внутри шумело, как море перед штормом.

– А ты? – прошептал он. – Ты… если я уйду…

– А я была и останусь тем, чем являюсь, – мягко сказала Лена. – Твоей первой большой любовью и самым большим сожалением. И ещё – той частью тебя, что умеет прощать. Даже когда ты сам себя простить не можешь.

Он всхлипнул. Слёзы текли, но уже не душили — просто омывали старые, заросшие раны.

– Я так много… не успел, – выдохнул он.

– Никто не успевает всего, – ответила она. – Важно, что ты успеешь сейчас.

Выбор

Ветер стал сильнее. Листья с рябины посыпались вниз, медленно, словно кто-то нарочно замедлил их падение. Каждый лист мерцал, как кусочек плёнки, сквозь который пробивался белый свет.

Двор вокруг начал растворяться по краям. Фасады домов расползались, как акварель по мокрой бумаге. Бабки на лавочке замерли, их лица смазались, превратились в пятна цвета халатов. Мальчишка с мячом остановился, мяч завис в воздухе.

– Это… всё? – глухо спросил Миша, чувствуя, как земля под ногами становится невесомой.

– Только если ты так решишь, – ответила Лена.

Андрей шагнул назад, его контур тоже начал бледнеть. Но глаза по-прежнему были ясными.

– Слушай, – сказал он, – если там, снаружи, есть хоть крохотный шанс, что ты, старый дурень, сможешь обнять свою дочь и сказать ей вовремя «я слышу тебя», то ты иди. Ладно? – Он улыбнулся своей искривлённой, чуть наглой улыбкой. – А здесь я за тебя… постою, если чё.

Миша вдохнул. Внутри, под грудиной, что-то дрогнуло, словно там долго спавшая птица расправила крылья.

– Я… боюсь, – честно сказал он. – Вдруг я проснусь, а её там уже…

Лена крепче сжала его руку.

– Она там, – уверенно сказала она. – Пока ты здесь, она там. Живая. Злая. Упрямая. С твоим характером. – Она улыбнулась. – И с моей упрямостью.

Он рассмеялся сквозь слёзы — тихо, бессильно.

– Ничего себе коктейль, – выдохнул он.

– Вот и иди его разгребать, – усмехнулся Андрей.

Белый свет начал проникать отовсюду, заполняя собой трещины асфальта, пустоты между листьями, тени под лавочками. Он был не холодным и не тёплым — просто… глубоким. В нём не было ни звуков, ни запахов, только бесконечная возможность.

– Лена… – прошептал Миша.

Она шагнула ближе. Их лица были совсем рядом, как в тот вечер, когда они впервые поцеловались в подъезде, и стена, холодная и шероховатая, давила ему в спину. Сейчас спины не было, стены не было, был только этот несуществующий ветер между ними.

– Спасибо, – сказал он. – За… всё. И прости.

– Я давно простила, – ответила она. – Теперь твоя очередь.

Он кивнул, не в силах больше говорить.

Белый свет накрыл его, как волна. На мгновение исчезли тело, мысли, боль. Осталось только чувство падения и одновременно подъёма, как в лифте, который едет во все стороны сразу.

Пробуждение

Звук вернулся первым. Ровный, ритмичный писк. Чуть ниже — мягкое шуршание ткани, приглушённые голоса. Потом — запах: резкий антисептик, лекарственные травы из дешёвого крема для рук, знакомый до боли запах дождя, просочившегося в чужой плащ.

Миша открыл глаза.

Потолок был белым, в мелких трещинках, как пересохшее дно высохшего озера. По бокам — светильники с холодным светом. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться.

Справа, у его руки, кто-то сидел. Согнувшись, уткнувшись лбом в его кисть. Тёмные волосы растрепались, на них легла полоса света из окна. Тонкие пальцы крепко держали его ладонь, словно боялись, что он растворится.

– Даш… – сорвалось с губ само собой.

Голова дёрнулась. Девушка — не девочка уже, давно не та рыжая пигалица, которая в детстве залезала к нему на колени с книжками, — подняла глаза. В этих глазах смешались недосып, страх, злость и такая невыразимая, почти физическая любовь, что он снова едва не заплакал.

– Папа? – голос её дрогнул. – Папа, ты…

Он попытался сжать её руку. Пальцы отозвались слабым, но настоящим движением. На лице Даши что-то вспыхнуло, как включённая лампочка.

– Ты слышишь меня? – она заговорила быстро, захлёбываясь. – Если да, моргни. Или… или сожми руку ещё. Пожалуйста.

Он моргнул. Раз, второй. Её губы задрожали, по щекам побежали слёзы, оставляя мокрые дорожки.

– Я… – голос Миши шершаво прорезал тишину. – Я… здесь.

Слово «здесь» прозвучало неожиданно тяжело. Он огляделся, насколько позволяла голова. Белая палата, аппараты, трубки. На тумбочке — пластиковый стакан с засохшими цветами, стопка книг. Сверху — его старая фотография с Леной, сделанная кем-то из гостей на какой-то давней даче: они оба смеются, держась за руки.

Из груди вырвался тихий стон. Лена. Андрей. Двор. Всё это сейчас казалось снами, но в нём жило ощущение, что это было не менее реально, чем эта белая палата.

– Тебя две недели… – Даша всхлипнула, – нельзя было до тебя достучаться. Врачи сказали, что… – она судорожно вдохнула. – Что есть экспериментальный протокол. Реконструкция. Что можно попробовать. Я… я согласилась. Я… прости, если…

Он с трудом поднял руку, коснулся её щеки. Кожа была горячей, влажной от слёз.

– Спасибо, – прохрипел он. – Что… позвала.

Глаза Даши наполнились новыми слезами, но теперь в них было больше света, чем тьмы.

Дверь палаты тихо открылась. Вошла женщина в белом халате, за ней — мужчина в костюме с планшетом. Лицо женщины было уставшим, но глаза — внимательными.

– Ну здравствуй, Михаил, – сказала она. – Добро пожаловать обратно.

Его пробрала дрожь. Он посмотрел на Дашу. Она уже вытирала слёзы тыльной стороной ладони, пытаясь взять себя в руки. В этом жесте он вдруг увидел… себя. И Лену. Вместе.

Он хотел было сказать ещё многое: попросить прощения за все те вечера, когда его «занято» было важнее её рассказов; за те слова, которые он бросал на бегу, как мелочь; за то, что однажды, когда она закричала: «Пап, мне плохо!» – он ответил: «Не драматизируй, всем плохо». Но язык был тяжёлым, тело ещё не слушалось.

Он только смотрел на неё — долго, жадно, как на единственную оставшуюся ниточку к миру. И в этом взгляде было всё.

Где-то глубоко внутри, в том месте, где до этого жил холодный ком вины, теперь теплилось новое, крошечное, но упрямое тепло. Шанс. Не на то, чтобы исправить прошлое — оно, как он теперь понимал, было выжжено в нём навсегда. А на то, чтобы по-другому пройти через остаток дороги.

Он сжал пальцами её руку ещё раз — чуть сильнее.

– Я… буду слушать, – выговорил он, каждый звук словно поднимал тяжесть. – Обещаю.

Даша всхлипнула, но теперь уже с попыткой улыбки.

– Посмотрим, – фыркнула она, пытаясь спрятать дрожь в голосе за привычной иронией. – Я тебе устрою программу реабилитации.

Врач что-то записала в планшет. Аппараты пикнули по-новому. Мир снова наполнился запахами, звуками, светом. По окну бежали капли дождя — такие же, как в тот трамвайный день. Но теперь каждый их стук по стеклу казался ударом сердца, которое, вопреки всему, продолжало биться.

В уголке потолка, на стыке двух плит, Мише вдруг показалось, что он различает знакомую кривую линию — словно трещина на их старом асфальте, похожая на контур несуществующей страны. Он посмотрел на неё и тихо, почти незаметно для других, улыбнулся.

Где-то там, за границей между сном и явью, осталось то, что не вернуть. Но здесь, в этом резком, шумном, таком живом настоящем, у него вдруг нашлось самое страшное и самое ценное, чего он всю жизнь боялся: возможность всё-таки жить.

Он закрыл глаза, не от усталости, а чтобы лучше почувствовать, как тепло дочерней ладони струится по его онемевшим пальцам. И среди стерильной тишины палаты ему послышалось, как где-то далеко, в осеннем дворе, двое смеются над чем-то глупым, а девушка в синей ветровке, уходя, шепчет так тихо, что это можно услышать только сердцем:

– Я с тобой. Просто теперь – по-другому.

И он, впервые за много лет, поверил ей без оговорок.