Я никогда не думал о времени серьёзно. Ну, есть часы, есть дедлайны, есть утренний будильник, который всегда не вовремя — вот и всё моё отношение ко времени. Я не из тех, кто мечтает о машинах времени и парадоксах дедушки. Я просто хотел нормально выспаться.

Поэтому, когда всё началось, я даже не сразу понял, что тут вообще что-то не так.

Я ехал в метро. Самый обычный вечер: люди уткнулись в телефоны, кто-то дремлет, кто-то залипает в рекламу на экране. Я сидел, как зомби, и листал ленту, пока глаза не начали слипаться. Последнее, что я помню — еле слышное объявление: "Осторожно, двери закрываются". Всё. Дальше темнота.

Я решил, что просто вырубился. Ну, бывает. Но когда я очнулся, метро уже не было.

Вообще.

Я лежал на жёсткой скамейке. Нос сразу ударил запах чего-то старого: пыль, сырое дерево, чуть-чуть металла. Как в подъезде у бабушки, где ковер на стене и лампочка под потолком в стеклянном плафоне, который никто не мыл лет двадцать.

Я открыл глаза — и первым делом увидел потолок. Белёная, потрескавшаяся штукатурка. Никаких рекламных панелей, никаких ламп дневного света. Просто лампочка с жёлтым светом.

Я сел. Помещение напоминало маленький зал ожидания на старой станции. Металлические скамейки, облезлые стены, витраж с мутным стеклом. В углу — автомат с газировкой, такой, какие я видел только на фотках в интернете: большой, зелёный, с надписью "Газированная вода".

И ещё — тишина. Не как в метро: там всегда кто-то кашляет, шуршит, бормочет. Здесь было так тихо, что слышно, как лампочка иногда потрескивает.

Я встал, пошёл к двери. Обычная тяжёлая дверь с железной ручкой. Тоже вся поцарапанная. Потянул на себя — та с противным скрипом поддалась, и на меня дохнуло холодом.

Снаружи был вечер. Синеватый, с оранжевыми окнами редких домов. Воздух — густой, влажный. Я оказался на улице, которую, честно говоря, в жизни не видел. Ни одной знакомой вывески. Никакого неона, никаких светящихся логотипов доставки или банков. Только простые жёлтые прямоугольники окон и редкие фонари.

Я машинально потянулся за телефоном, достал его из кармана — и замер.

Экран не включился.

Я нажал кнопку ещё раз. Дольше. Подержал. Ноль реакции. Ни вибрации, ни тусклой подсветки — ничего. Как будто в руках у меня не смартфон, а кусок мёртвого пластика.

И вот в этот момент меня реально накрыло. Не из-за телефона — а из-за того, что мне стало вдруг очень, очень тихо. Без уведомлений, без привычного фона. Как будто я вывалился из привычного рыка города куда-то в чужой сон.

— Извините, — сказал я вслух, сам не зная кому.

Голос прозвучал странно, как будто не мой. Даже эхо где-то качнулось.

Я сделал пару шагов вперёд. Посмотрел назад. Здания, как в старых фильмах: серые коробки, кое-где балконы, под ними тёмные проёмы подъездов. Никаких домофонов с камерами. Только грязные кнопки и потёртые ручки.

На стене, у входа в здание, висела доска с названием улицы. Я подошёл ближе, щурясь, пытался разглядеть в тусклом свете фонаря.

"Улица 40 лет…" — дальше облезлая краска, буквы прочитать было сложно.

Под доской — ещё одна, поменьше. Там было написано: "Дом № 7. Построен в 1978 г.".

Я моргнул. Мало ли, старый дом. У нас в городе таких тоже полно. Ладно. Допустим. Но почему так тихо? Где машины? Где реклама, где эти дурацкие самокаты, которые валяются под каждым кустом?

И тут я обратил внимание на улицу.

На проезжей части стояло всего две машины. Одна — коробка с круглыми фарами и странной эмблемой, которую я видел только в старых мемах. Другая — длинная, светлая, с хромированным бампером. Знаете, такие машины, на которых в ретро-фильмах ездят милиционеры и чиновники.

Я стоял и тупо смотрел на них. Потом на небо. Никаких дронов, никакой рекламы, никакого гигантского экрана на доме напротив. Только редкие звёзды и антенны, торчащие на крышах, как ржавые ветки.

— Ладно, — сказал я. — Либо я умер, либо…

Вариант "либо" сам себя додумать не успел. Потому что я заметил щит на остановке. На нём была висящая афиша какого-то концерта. С большим, жирным числом внизу.

"1987".

Я подошёл ближе, вцепился в пластик афиши так, что он жалобно хрустнул.

Время концерта: 5 марта 1987 года.

Меня будто внутри опрокинуло. Я даже сел прямо на корточки перед этим щитом. Лбом почти уткнулся в плёнку с потускневшей фотографией улыбающегося певца, которого я в жизни не видел.

— Нет, — выдохнул я. — Нет-нет-нет.

Но воздух вокруг, дома, редкие машины и этот чёртов автомат с газировкой говорили: да. Очень даже да.

Я встал, отступил и просто пошёл. Без цели. Надо было найти людей. Настоящих, живых людей, у которых в глазах не будет вот этого странного ретро.

Первые люди нашлись через пару кварталов. Невысокая женщина в тёмном пальто тащила сетку с чем-то тяжёлым. На ногах у неё были ботинки, какие, кажется, снова вошли в моду, только тут они были явно не "винтаж", а самые настоящие.

— Простите, — остановил я её. Голос дрогнул. — Какое сегодня число?

Она посмотрела на меня внимательно. Потом на мою куртку, кроссовки, на мой, уже бессмысленный, смартфон в руке.

— Двадцать седьмое февраля, — сказала она. — Восемьдесят седьмого.

Про "восемьдесят седьмого" она сказала так, как будто это очевидно. Как будто я спросил, какого цвета небо.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросила она после паузы.

Я открыл рот, чтобы ответить, и неожиданно услышал собственный смех. Такой нервный, сухой.

— Так себе, — честно сказал я. — Честно говоря, не очень.

Она пошевелила губами, будто собиралась что-то посоветовать, но в итоге только пожала плечами и пошла дальше. Я смотрел ей вслед, пока её спина не растворилась в темноте.

Так у меня появился новый, совершенно идиотский факт: я в 1987-м году.

И я вообще не понимал, зачем.

1. Человек из будущего без будущего

Ночь я провёл как бомж. Сначала долго ходил по улицам, пытаясь поймать хотя бы одну привычную деталь. Какое-нибудь кафе с вайфаем, светящийся логотип, что угодно. Но мир упорно оставался чужим: вместо супермаркетов — серые магазины "Продукты", вместо баров — безликие "Столовые". Витрин почти нет, всё закрыто на тяжёлые решётки.

В итоге я забрался в какой-то тёмный подъезд, нашёл там широкий подоконник и устроился там спать. Сон был рваным, с провалами. Мне снилось, что я снова в своём метро, но состав почему-то деревянный, а объявляет станции живой голос, не электронный. Я просыпался, слышал, как где-то внизу кто-то шаркает по лестнице, и снова засыпал.

Утром я выглядел, наверное, так, как себя чувствовал: помятый, грязноватый, с глазами, которые уже видели слишком много для одного дня.

Я вышел на улицу и впервые по-настоящему увидел город днём. Он был… каким-то честным, что ли. Никакого глянца. Дворы с облупившимися лавочками, дети в странных куртках, собаки без поводков. Люди идут на работу или с работы, несут сумки, пакеты. У кого-то — старые портфели, у кого-то — папки с бумагами.

Я поймал себя на том, что смотрю на всех, как на динозавров. Вот этого мужика через двадцать лет, наверное, уже не будет. Этой девочке — лет семь, значит, в моём времени она могла бы быть моей коллегой по офису, а я просто не знаю.

Смешно. Я в их будущем уже жил, а они обо мне ещё не догадываются. И не узнают никогда, если я отсюда не выберусь.

План был простой, как топор: найти кого-то, кто понимает в странностях. Учёного, чокнутого физика, кого угодно. Но сначала — поесть. Мой желудок уже громко протестовал против всего происходящего.

"Столовая № 3" встретила меня запахом варёной капусты и котлет. Внутри было тепло и жирно. В прямом смысле: воздух был пропитан паром, в котором плавали мельчайшие кусочки еды.

— Молодой человек, вы по талоночке или так? — спросила тётка за раздачей, глядя на меня с подозрением.

Я замялся. Про талоны я знал только по рассказам родителей. Но что-то внутри подсказало: не стоит изображать полного идиота.

— Так, — выдавил я. — Я… только приехал. Гостей кормите?

Она фыркнула, покачала головой, но котлету с пюре всё-таки положила. Я заплатил бумажными рублями, которые — вот это было чудо — лежали у меня в кармане вместо привычных пластиковых карт. Я даже не стал спрашивать, откуда они; просто принял как факт: если уж меня швырнуло в прошлое, то хоть не голым.

Еда была простой, но настолько настоящей, что я чуть не расплакался. Без шуток. В моём времени всё было завёрнуто, переработано, оптимизировано. Тут котлета была просто котлетой: мясо, специи, хлеб. И пюре было не "картофельный продукт", а нормальная, мягкая картошка.

Пока я ел, в голове начал выстраиваться какой-никакой план. Любые новости про странные явления — это газеты. Любые более-менее нестандартные люди — это университеты. Значит, мне в библиотеку и к доскам объявлений. Если уж в этом времени нет интернета, придётся пользоваться тем, что есть.

2. Библиотека и человек в коричневом пиджаке

Городскую библиотеку я нашёл быстро. Большое здание со ступенями, на которых сидели какие-то студенты. Внутри пахло бумагой и чем-то сладковатым. Может, клеем, может, временем — я не различал.

Я прямо с порога почувствовал себя школьником, которого занесло не в тот кабинет. Тишина, шёпот, редкий стук печатной машинки где-то в глубине зала.

— Могу вам помочь? — спросила библиотекарша, женщина лет сорока с аккуратно уложенными волосами и строгим взглядом поверх очков.

— Мне бы… газеты. За последние годы. — Я задумался. — С восемьдесят пятого, если можно.

Она оценила меня взглядом, в котором было больше любопытства, чем подозрения.

— Тема? — сухо уточнила она.

— Наука, — сказал я. — Всё, что связано с… аномалиями. Непонятными явлениями. Может, экспериментами.

Она кивнула куда-то в глубину.

— Краеведческий зал, третий стол слева. С каталога начните.

Каталог был шкафом с бесконечными ящиками, полными карточек. Я провёл пальцами по жёсткому картону и вдруг почувствовал странный восторг. Как будто попал в физическое воплощение поисковика, только движок тут — ты сам.

Часа через два у меня перед носом лежала стопка газет с заметками о чём-то странном. Взрывы на полигонах, необычные помехи в эфире, странные погодные явления. Читал я не всё подряд, а выхватывал фразы, которые казались хоть немного похожими на то, что могло отправить человека в прошлое.

И где-то между заметкой про необычное сияние в небе и статьёй про новые приборы для наблюдения за солнечной активностью я наткнулся на маленькую, с виду ничем не примечательную заметку.

"В институте прикладной теоретической физики прошёл закрытый семинар по вопросам устойчивости временных процессов".

Я перечитал заголовок раз пять. "Устойчивость временных процессов".

В тексте говорилось немного: выступили такие-то учёные, обсуждалось влияние внешних факторов на локальные аномалии, планируется серия экспериментов.

Адрес института был указан. Я переписал его на обратную сторону чеков из столовой. Рука дрожала.

— Интересуетесь будущим науки? — тихо спросил кто-то у меня за спиной.

Я вздрогнул, чуть не рассыпав газеты по полу. Обернулся.

Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти пяти, может быть чуть старше. Невысокий, в коричневом пиджаке, с аккуратно подстриженными усами. На носу — очки в тонкой оправе. В руках — пара книг без обложек.

— Простите, — сказал я. — Я не заметил, что…

— Всё в порядке, — он улыбнулся уголком рта. — Просто вы очень целенаправленно ищете. Обычно молодёжь ходит сюда за детективами и фантастикой, а не за "устойчивостью временных процессов".

Я сглотнул.

— А вы… тоже физикой интересуетесь? — осторожно спросил я.

— Можно и так сказать, — он поставил книги на стол и протянул мне руку. — Андрей Петрович.

Я назвал своё имя. Он повторил его, будто примеряя на вкус.

— Этот институт, — кивнул он на газету, — довольно закрытая контора. Но иногда они всё-таки выступают. Если хотите, могу провести. Завтра как раз будет открытая лекция. По крайней мере, так обещали.

Я уставился на него.

— Вы серьёзно?

— Вполне. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Знаете, иногда бывает, что нужные люди встречаются в нужное время в нужном месте. Библиотека — как раз одно из таких мест.

В его голосе не было пафоса. Скорее — привычка к странным совпадениям.

— А вы… работаете там? — спросил я, удерживая внутри вспыхнувшую надежду.

— В каком-то смысле, — уклончиво ответил он. — Прихожу, когда надо. Завтра приходи к библиотеке к десяти, не позже. Вместе доедем.

Он забрал свои книги и уже собирался уходить, но вдруг остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И не оставляй свой телефон на столе. Тут таких вещей ещё не понимают.

Я резко сунул смартфон в карман. Когда поднял глаза, его уже не было.

3. Институт, которого как будто нет

Утро я встретил трезво. Без иллюзий. Ночь в чужом времени научила: если вдруг становится чуть легче, жди, что мир сейчас снова подкинет что-нибудь.

К десяти я уже стоял у входа в библиотеку. Андрей Петрович пришёл ровно через пять минут, как будто вынырнул из воздуха: один шаг — и он уже рядом.

— Готов? — спросил он.

Я кивнул.

Дорога до института заняла минут тридцать на трамвае и ещё десять пешком. Чем дальше мы ехали, тем более странными становились окрестности. Сначала привычные многоэтажки сменились какими-то низкими серыми зданиями, потом начались заборы с колючей проволокой.

Институт выглядел неприметно. Как обычный НИИ: серый корпус, стеклянные двери, маленькая табличка у входа. Ни охраны с автоматами, ни турникетов. Только вахтёр в будке.

— Доброе утро, — сказал Андрей Петрович, показывая удостоверение. — У меня гость.

Вахтёр пару секунд изучал его документ, потом перевёл взгляд на меня.

— Расписаться. — Он сунул мне журнал.

Я расписался каким-то корявым почерком, стараясь не писать дату: хотелось, чтобы она просто не существовала.

Коридоры института были похожи на лабиринт. Белые стены, двери с номерами и табличками. Где-то тикали часы, где-то работали вентиляторы. Мне казалось, что мы идём слишком долго, но Андрей Петрович уверенно поворачивал туда, куда надо.

Наконец мы вошли в небольшую аудиторию. Рядов десять скамеек, старый чёрный щит, мел, пара плакатов с формулами. Человек двадцать уже сидели, кто-то разговаривал вполголоса, кто-то листал тетрадъ.

— Садись, — сказал Андрей Петрович, показывая на свободное место в третьем ряду. — Я скоро.

Он поднялся к кафедре, перебросился парой фраз с худым парнем в очках и исчез за дверью сбоку.

Я сел. Огляделся. Ничего необычного. Обычная аудитория, обычные люди. Только воздух здесь был плотнее, чем в библиотеке. Как будто в нём кто-то тихо шептал формулы.

Минут через пять в аудиторию вошёл лектор. И я чуть не свалился со скамейки.

Это был тот же Андрей Петрович. Только теперь в белом халате. Он встал за кафедру, поправил микрофон и посмотрел на аудиторию как человек, который делает это каждый день.

— Добрый день, — спокойно сказал он. — Тема сегодняшней лекции — локальные временные разрывы и устойчивость макросистем.

Он говорил просто, без заумных слов, хотя формулы, которые он писал на доске, ничего мне не говорили. Я пытался уловить хоть что-то знакомое. Но каждое второе слово звучало как заклинание из чужого языка: "метастабильность", "фазовый переход", "временной градиент".

Я уже начал плыть в этом океане непонимания, когда вдруг услышал фразу, отчётливо знакомую по компьютерным играм, но совершенно не ожидаемую в аудитории института.

— А теперь представим, — сказал Андрей Петрович, — систему, которая уже однажды прожила своё развитие до коллапса.

Я поднял голову.

— Коллапс — это не обязательно взрыв, — продолжил он. — Это может быть деградация, распад структур, потеря связности. В общем случае — конец игры. В прошлом веке такие системы описывались в терминах термодинамики и статистики. Но если смотреть…

Он посмотрел прямо на меня.

…"из вне".

У меня зазвенело в ушах.

— Но, — он чуть улыбнулся, — у систем, у которых есть что-то вроде памяти о собственном коллапсе, появляется интересная возможность. Они могут попытаться перезаписать себя. Вернуться в более раннее устойчивое состояние и пойти другим путём.

Кто-то на задней парте усмехнулся.

— Как в фантастике, Андрей Петрович, — сказал голос. — Перемотка назад, да?

Он пожал плечами.

— Наука — это и есть хорошая фантастика, только с расчётами, — ответил он. — Но да, если говорить совсем простым языком — перемотка. Только есть одна проблема: элементы системы не должны помнить, что с ними уже однажды это случилось. Иначе они начнут повторять те же ошибки или, ещё хуже, заранее пытаться их избежать. И тогда система рассыплется ещё быстрее.

Он снова посмотрел на меня.

— Поэтому память приходится… фильтровать.

Я больше не слышал, что он говорил дальше. Слова проходили мимо. В голове появился чужой холодный голос, который спокойно раскладывал по полочкам:

"Мир прожил своё будущее, дошёл до коллапса. Кто-то, где-то, нашёл способ откатить его назад. Но чтобы это сработало, людям пришлось забыть".

И вот я, человек из того самого коллапсирующего будущего, сижу в аудитории, в прошлом, и слушаю лекцию человека, который явно знает больше, чем говорит.

Я не выдержал. Встал и вышел из аудитории, почти не разбирая дороги. Кто-то что-то крикнул мне вслед, но я не обернулся.

4. Разговор без свидетелей

В коридоре было пусто. Только тусклые лампы и запах краски. Я прислонился к стене, закрыл глаза.

— Тяжело, да? — раздался рядом спокойный голос.

Я дернулся. Андрей Петрович стоял в десяти шагах от меня. Без халата, в своём коричневом пиджаке.

— Как вы… — начал я, оглядываясь. — Вы же там…

— Лекция закончилась, — просто сказал он. — Для тебя.

Я сглотнул. Горло пересохло.

— Кто вы? — спросил я. Без вежливостей, без "простите". Сил на них уже не было.

Он посмотрел на меня спокойно, как врач на пациента, который наконец решился задать правильный вопрос.

— Человек, который однажды уже видел конец, — сказал он. — И который очень не хочет увидеть его ещё раз.

Я засмеялся. Снова этим странным смехом, больше похожим на кашель.

— Конец… чего? Мира? — спросил я. — Вы же понимаете, насколько это…

— Пафосно? — подсказал он. — Понимаю. Но я не про голливудский апокалипсис. Я про распад связности. Про то, когда каждое "я" становится настолько важным, что забывает про "мы". Когда общие правила перестают работать. Когда доверие к любым структурам падает ниже нуля. Когда время, в котором живёшь, становится… вязким. Ты это должен помнить, нет?

Я замолчал. Он говорил про моё время. Про то, где я ещё вчера ругался на очередной сбой в системе, на хаос в новостях, на то, что всё вокруг будто шелушится, как старая краска.

— Вы… были там? — прошептал я.

Он чуть кивнул.

— Давно. Для тебя — давно. Для меня — недавно. В любом случае, этого достаточно, чтобы не забыть.

— Тогда зачем… всё это? — Я развёл руками. — Зачем я здесь? Зачем вы читаете лекции про перемотку времени, если оно уже перемотано?

Он внимательно посмотрел на меня.

— А кто тебе сказал, что перемотка прошла только один раз?

Я не сразу понял.

— Как… это?

Он подошёл ближе. В его глазах не было безумия. Наоборот — какая-то уставшая сосредоточенность.

— Ты думаешь, мы впервые здесь? — тихо спросил он. — Что это первая попытка? Первая коррекция? Первое "давайте всё начнём сначала"?

Слова падали, как камни. Внутри всё сжималось.

— Но… — я пытался найти хоть какой-то рациональный крючок. — Тогда каждый раз всё должно быть… по-другому? Или одинаково?

— Каждый раз мы думаем, что делаем всё по-другому, — устало сказал он. — Но чем больше мы стараемся избежать старых ошибок, тем изощрённее они нас догоняют. Как будто сама структура… — он запнулся, подбирая слово, — …предпочитает падать в одну и ту же яму. Мы меняем детали, декорации, технологии. А в итоге снова приходим к точке, где всё начинает сыпаться.

— Но если так, — я почувствовал, как внутри зарождается злость, — тогда всё это просто… бессмысленно. Зачем вы тогда снова откатывали? Зачем нас всех…

Я запнулся. "Нас" — это кого? Тех, кто жил в будущем? Или тех, кто живёт здесь и сейчас, в этом прошлом?

— Альтернатива — не откатывать, — спокойно напомнил он. — Просто позволить системе окончательно разрушиться. Ты был бы к этому готов?

Я вспомнил свои последние дни в будущем: вечные сбои, тревожные новости, чувство, что вот-вот что-то объявят. Что-то окончательное. Я вспомнил, как ночью лежал и слушал глухой гул города, будто под ним ворочался кто-то огромный и недовольный.

— Нет, — честно сказал я. — Не был.

— Вот и мы не были, — кивнул он. — Поэтому мы откатили. Насколько смогли. Но с каждым разом откатываться всё сложнее. Система сопротивляется. Парадокс в том, что память о коллапсе… цепляется. Даже если ты её чистишь, что-то всё равно просачивается.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Например, сны. Дежавю. Необъяснимая тревога. Ощущение, что всё это уже было. Знакомо?

Я кивнул. Медленно.

— Но почему я? — спросил я. — Почему меня швырнуло сюда? Я же не… не учёный. Я вообще простой офисный клоп. Что я могу сделать?

Он усмехнулся. Не зло, скорее — грустно.

— Ты уверен, что выбрался сюда сам? — спросил он. — Что это не… откат внутри отката?

Я не понял.

— Смотри, — он вытащил из кармана сложенный лист бумаги, развернул. На нём была схема: круги, стрелки, какие-то цифры. — Есть большая система — твой мир. Она летит к коллапсу. Мы откатываем её назад. Это первый уровень. Но внутри системы есть подсистемы — люди. Некоторым из них мы даём… скажем так, дополнительный откат. Маленький. Локальный.

Он ткнул пальцем в один из кругов.

— Ты — одна из таких подсистем. Ты провалился не в физическое прошлое мира. Ты провалился в прошлое собственной линии. Но теперь ты видишь больше, чем должен был. Ты помнишь будущее, в котором всё рушилось. Ты находишься в времени, где это будущее ещё не наступило. Ты — расхождение.

У меня зашумело в голове.

— То есть… — слова давались с трудом. — Я сейчас… не в "реальном" восемьдесят седьмом?

— А что для тебя "реально"? — мягко спросил он. — Время — не прямая. Оно больше похоже на клубок, где нитка иногда делает петли. Ты в одной из таких петель. И у тебя есть выбор.

— Какой ещё выбор? — выдохнул я. — Вы же сами говорите: всё равно всё откатывается и повторяется.

Он сложил листок и засунул обратно в карман.

— Мы долго думали, — сказал он, — стоит ли вообще оставлять людям память. Даже частичную. Каждая следующая итерация, где хоть кто-то помнит прошлый коллапс, приближает новый. Но в какой-то момент мы поняли: может быть, без памяти — никак. Может быть, система должна сама осознать, что она уже однажды падала. Не научной статьёй, не лекцией, а… человеческим ощущением.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Поэтому мы и начали эти локальные откаты. Выдёргиваем отдельных людей из времени, даём им посмотреть на мир под другим углом. Потом возвращаем. Память, конечно, частично сотрётся. Но что-то останется. И, может быть, это "что-то" со временем сложится в новое отношение ко времени. К ответственности. К тому, как люди живут.

— Постойте, — я поднял руку, как на уроке. — Вы говорите "мы". Кто — "мы"?

Он вздохнул.

— Это уже не так важно, — сказал он. — Учёные, инженеры, те, кто выжил в первый раз. Те, кто помнит второй. Те, кто сейчас пытается не допустить третий. Назови нас как хочешь. Совет, комитет, группа. Но если честно…

Он усмехнулся уголком рта.

— Мы тоже часть системы. И тоже заложники её привычек.

5. Возвращение туда, где всё разваливалось

— И что теперь? — спросил я. — Вы меня… вернёте?

— Да, — кивнул он. — Иначе ты начнёшь слишком сильно искажать эту петлю. Ты уже и так видишь больше, чем надо.

— А если я не хочу? — сам удивился своему вопросу.

Он пожал плечами.

— Время — не маршрутка. Из него не выйдешь на остановке по настроению. Но честно — многие не хотят. Там, куда мы отправляем, страшно. И грязно. И больно. Но именно там… настоящее.

— Там — конец, — сказал я.

Он покачал головой.

— Там — точка развилки, — поправил он. — Перегретый, сломанный, но ещё живой мир. И чем больше в нём людей, которые хоть смутно чувствуют, что уже однажды всё рухнуло — тем больше шанс, что на этот раз всё пойдёт иначе.

— Вы же сами говорили, что память ускоряет падение, — напомнил я.

— Если память — только страх, — согласился он. — Но если она ещё и ответственность…

Он снова замолчал, давая мне время.

— А если я там… что-то сделаю не так? — спросил я. — Если именно я и буду тем, кто всё снова запустит?

Уголки его губ дрогнули.

— Это очень человеческий страх, — сказал он. — Думаешь, ты настолько важен?

Я фыркнул.

— Спасибо, — буркнул я.

— Не пойми неправильно, — мягко добавил он. — Каждый важен. Но не каждый — триггер. Ты можешь оказаться тем, кто в последний момент нажмёт не ту кнопку. А можешь — тем, кто отговорит другого это делать. Или просто тем, кто, идя по улице, не бросит окурок в траву, а потушит его и выбросит — и через два часа где-то не вспыхнет пожар, который изменил бы чью-то жизнь.

Он посмотрел на свои руки.

— В прошлой итерации, — тихо сказал он, — я тоже думал, что ничего не решаю. Что от меня не зависит. А потом оказалось, что именно я поставил подпись под одним из протоколов. И именно этот протокол позволил ускорить один проект. А этот проект…

Он не договорил. Но я понял.

— Вы… тот, кто… — начал я.

Он поднял руку.

— Нет "того, кто всё разрушил", — сказал он. — Есть цепочка. И в цепочке нет главного звена. Есть просто звено, которое разогрелось чуть быстрее других. Но сейчас не об этом.

— Тогда о чём?

Он приблизился ещё на шаг. Теперь мы стояли почти вплотную.

— О том, что ты думаешь перед тем, как проснуться, — сказал он. — Потому что всё, что я тебе сейчас говорю, ты не запомнишь как разговор в коридоре. Ты запомнишь это как странный сон. Как куски фраз, которые всплывут в самый неподходящий момент. В метро, в очереди, в очередной бессмысленной встрече. И от того, что ты в эти моменты решишь сделать, зависит гораздо больше, чем от всего этого института вместе взятого.

— Вы правда верите, что это что-то изменит? — спросил я.

— Если бы не верил, — ответил он, — не стоял бы сейчас здесь.

Он положил мне руку на плечо.

— Закрой глаза, — сказал он.

Я послушался.

В темноте снова пришёл запах пыли и металла. Где-то далеко послышался знакомый голос:

"Осторожно, двери закрываются".

6. Всё уже было

Я открыл глаза в метро.

Состав тот же. Люди те же. Кто-то листает ленту, кто-то дремлет, кто-то залипает в рекламу. В наушниках тихо шипит музыка. Телефон в руке ожил, экран светится, как будто и не выключался.

Я чуть не вскочил на месте.

— Спокойно, — сказал я себе. Вслух. Пара человек на меня обернулись, но быстро отвели взгляд, привыкшие к разговаривающим сами с собой.

На табло в вагоне мигало знакомое: название станции, время до следующей.

Время — двадцать три ноль семь. Дата — та самая, с которой всё началось. Как будто ничего и не было.

Я судорожно попытался вспомнить детали. Библиотека. Газеты. Институт. Андрей Петрович. Его глаза. Его слова.

В голове — пустота. Как после сна, который кажется важным, но ускользает, стоит только попробовать его ухватить.

Я закрыл глаза ещё раз. Попробовал не напрягаться, а просто… позволить.

И тут в голове всплыла фраза. Простая, без формул:

"Мир уже однажды разваливался".

За ней — ещё: "Ты не настолько важен, чтобы всё сломать один. Но достаточно важен, чтобы что-то не сломать".

Я открыл глаза. Передо мной — реклама какого-то нового сервиса моментальных кредитов. Внизу мелким шрифтом: "Условия могут измениться".

Я усмехнулся.

— Ещё как, — пробормотал я.

Телефон пискнул уведомлением. В чате коллег обсуждали очередной сбой в системе. Кто-то возмущался, кто-то шутил.

"Опять всё у нас ломается", — написал один.

"Как будто мир к концу идёт", — добавил другой.

Я уже хотел автоматом что-то отшутиться в ответ, но палец завис над клавиатурой. В голове вспыхнуло странное ощущение, как лёгкое дежавю, расползающееся по коже.

Вместо привычной шутки я написал:

"Не мир, а мы. Но это лечится".

Сам не понял, зачем.

В ответ посыпались смайлики, кто-то отправил гифку с плачущим котом. Вроде ничего особенного. Но у меня внутри что-то щёлкнуло, словно маленький переключатель.

Я поднял глаза и поймал взгляд парня напротив. Он был лет на пять младше меня, в худи с каким-то логотипом. В ухе — наушник. Он явно тоже читал что-то на телефоне. И явно тоже устал.

— Нормально? — спросил я его, сам удивляясь себе. Раньше бы я не стал заговаривать с незнакомцами в метро просто так.

Он моргнул.

— Чего? — переспросил он.

— Да так, — пожал я плечами. — День… тяжёлый?

Он усмехнулся краем губ.

— Как обычно, — сказал он. — Такое ощущение, что всё вокруг… — он махнул рукой, не подбирая слова, — …царапается.

Слово было странным, но очень точным. Я кивнул.

— У меня тоже такое бывает, — сказал я. — Слушай, если совсем накроет…

Я достал из кармана бумажку и ручку. Рука сама написала цифры. Номер. Не знаю, чего я хотел: может, просто дать человеку возможность не оставаться одному в очередной раз, когда всё вокруг начнёт трещать.

— Можешь написать, — протянул я бумажку. — Просто так. Без повода.

Он удивился, но взял. Посмотрел на цифры, потом на меня.

— А вы кто? — спросил он. Слово "вы" прозвучало странно: ему, наверное, казалось, что я старше.

Я задумался. Сказать "программист"? "Менеджер"? "Человек, который вроде как уже однажды видел, как всё разваливается"?

— Просто человек, — сказал я. — Тоже из этого… — я поискал слово, но не нашёл лучшего, чем его, — царапающегося мира.

Он кивнул. В его глазах мелькнула странная благодарность, хотя мы почти не поговорили.

Метро дёрнулось, объявили следующую станцию. Я вышел.

На эскалаторе я поймал своё отражение в металлической панели. Обычное лицо. Немного усталое. Чуть более задумчивое, чем обычно.

И в этот момент, глядя на себя, я вдруг вспомнил ещё один кусочек из того сна, который якобы мне приснился.

Андрей Петрович, стоящий в коридоре, говорит:

"Мы начали с малого. С отдельных людей. Но со временем этих людей станет больше. Они начнут встречаться, как случайные искры. В очереди, в метро, в чате. И в какой-то момент они поймут, что это не они попали в прошлое. Это прошлое всё ещё живёт в них".

Я смотрел на своё отражение и вдруг понял, что это и есть тот самый поворот, которого я ждал от мира, а оказался обязан сделать сам.

Не перемотка планеты назад. Не грандиозный эксперимент. А простой, тихий выбор: помнить, даже если это всего лишь ощущение; относиться к времени не как к фону, а как к чему-то живому, что можно или беречь, или тратить вслепую.

И вот тогда меня по-настоящему ударила самая странная мысль.

А что, если никакого "первого" будущего, которое уже рушилось, не было вовсе? Что если вся эта история про откаты — всего лишь способ рассказать нам, что каждая наша ошибка уже когда-то кем-то была прожита? Что каждое "неважно" уже где-то обернулось обвалом? И что всё, что мы называем "будущим", — это просто повторение чужих попыток?

И если так, то…

Тогда тот, кого я видел в институте, — это не учёный из другого времени. Это часть меня, которая уже однажды довела всё до коллапса и теперь, как могла, стучалась изнутри, пока я болтался между сном и реальностью в вагоне метро.

Я остановился на середине эскалатора. Люди сзади недовольно фыркали, обтекали меня по бокам. Но мне было всё равно.

Если это так, то выйдет, что в прошлое я попал не в смысле даты.

Я попал в собственное прошлое, в ту точку, где ещё можно было выбрать, каким человеком я буду в момент, когда мир в очередной раз начнёт трещать по швам.

И настоящий шок был в том, что никакого "будущего, которое уже рушилось", снаружи может и не существовать. Зато внутри — оно происходит прямо сейчас.

Каждый раз, когда я лениво нажимаю "отложить" на будильнике, вместо того чтобы встать и наконец-то доделать важный разговор. Каждый раз, когда я молча пролистываю новости, вместо того чтобы хотя бы спросить у друга, как он справляется. Каждый раз, когда я выбираю не смотреть человеку в глаза, потому что так проще.

Это и есть тот самый коллапс. Маленький, локальный. Но именно из таких коллапсов складывается общий.

Я вздохнул, поправил ремешок рюкзака и пошёл дальше, к выходу.

На улице было сыро и прохладно. Город шумел, мигал, блестел. Где-то над домами вспыхнула реклама нового сериала. В подворотне кто-то курил, громко смеялся. Машины тормозили у пешеходного перехода, кто-то переходил на красный.

Мир ни о чём не подозревал. Или делал вид, что не подозревает.

Я достал телефон, открыл заметки и напечатал одну фразу:

"Если однажды вспомнишь, что будущее уже рушилось — не паникуй. Это значит, что у тебя всё ещё есть шанс сделать вид, что ты тут впервые".

Подумал секунду и исправил:

"…не сделать вид, а жить так, как будто от тебя правда что-то зависит".

Сохранил. Заблокировал экран.

И пошёл домой — в тот мир, который уже когда-то падал, даже если никто, кроме меня, этого не помнит.