Я всегда оставался на работе дольше всех не потому, что меня кто‑то заставлял. Вечерний офис успокаивал. Днем он звенел голосами, уведомлениями, чужими спорами и смехом. Ночью же превращался в прозрачную коробку из стекла и света, подвешенную над городом.

С восьмого этажа было видно всё: похожие на аквариумы окна соседних бизнес-центров, темные провалы дворов, мерцающие линии дорог. Меня тянуло к этому виду так же, как некоторых тянет к морю. В главном было одно — сверху никто не трогал.

В тот вечер я задержался, потому что не хотел домой. Там ждал тусклый коридор, две кружки в раковине и молчаливый телевизор. С тех пор как Аня забрала свои вещи, квартира стала похожа на чужую съемную комнату. Даже холодильник шумел иначе, глуше.

На часах было без десяти одиннадцать, когда я выключил настольную лампу и подошел к окну. Внизу вяло стекали огни, редкие машины, редкие люди. Осень уже почти вычистила улицы, холод выдавливал из них случайных прохожих.

Напротив, на крыше более низкого здания, зияло черное пятно. Обычно там было пусто. Металлические короба вентиляции, кусок битума, нависающий парапет. Я много раз рассматривал ту крышу, когда мысли зацикливались на одной и той же неудачной фразе из переписки с бывшей. Она была как точка фокусировки: голая, скучная, предсказуемая.

Сегодня эта точка изменилась.

В первый момент я решил, что ошибся. На краю крыши, почти сливаясь с парапетом, стояла фигура. Слишком тонкая для охранника, слишком неподвижная для пьяного сорвиголовы. Человек — или то, что я автоматически назвал человеком — словно вырастал из самой тьмы. Я прищурился. Часть меня легкомысленно подумала о шутке: «значит, бывает и ночная смена в департаменте призраков».

Фигура сдвинулась. Не шагнула — сместилась, как падающая тень. Я едва различал очертания рук, линии плеч. Казалось, что ей не нужно пространство, чтобы двигаться, она просто выбирала другое место в кадре.

Я мотнул головой, будто хотел стряхнуть сонливость. Глаза заслезились от света монитора. Я на секунду отвел взгляд — и когда вернулся к окну, фигура исчезла.

Неожиданно внизу, у подъезда соседнего здания, вспыхнула тусклая полоска света. Дверь распахнулась, выпуская наружу невысокую женщину в светлом плаще. Она прижала к уху телефон, сутулилась, кутаясь в воротник. Типичный одиннадцатый час: кто-то опоздал, кто-то задержался, кому-то теперь придется проезжать три остановки в почти пустом вагоне.

Я проводил ее взглядом автоматически, уже почти отворачиваясь. И тут же застыл.

На перилах пожарной лестницы, чуть выше второго этажа, снова возникла та же тень. Даже не возникла — как будто из темноты вырезали излишний фрагмент, и в пустоте проступили черты. Фигура висела над узким двориком, глядя вниз. Женщина ничего не чувствовала. Она спорила с кем-то, нервно разматывая шарф, и медленно шла к выездным воротам.

Ночью звуки становятся какими-то честными. Сквозь стекло до меня долетали их обрывки: глухой голос с другого конца провода, шорох ткани, одинокое щелканье каблуков по мокрому асфальту. Все казалось умышленно замедленным, чтобы я успел заметить каждый штрих.

Я прижался лбом к холодному стеклу, оставив на нем мутный след. Ладони вспотели. Совершенно бессмысленно, но я проверил, закрыто ли окно изнутри.

Женщина прошла двор наполовину, когда тень с лестницы соскользнула вниз. Не прыгнула — именно соскользнула, как тяжелый плащ, сползающий с крючка. На секунду черная фигура повисла над землей, затем оказалась позади нее.

Я дернулся. В горле пересохло, будто я целый час разговаривал без остановки. В голове вспыхнули идиотские слова: «Ты сейчас станешь свидетелем чего-то, что не для тебя». Не знаю, откуда они пришли. Может, из детских книжек про запретные комнаты.

Я ждал крика. Каждая клетка тела готовилась к этому резкому звуку, к его естественности: женщина оборачивается, видит кого-то, кто шел за ней, и, конечно, кричит. Но тишина только сгущалась. Она так и не обернулась. Тень вплотную подошла к ней, и в следующую секунду они оба исчезли между двумя припаркованными машинами.

Миг — и из-за капота вышла только она. Уже без телефона у уха. Плащ был застегнут, шарф аккуратно намотан. Шаги стали ровнее. Она подняла лицо — и неожиданно посмотрела прямо в мое окно.

Я отпрянул.

Дурь, конечно: с восьмого этажа невозможно разглядеть человека во дворе так, как я сейчас почувствовал ее взгляд. Но что-то в этом коротком движении головы — чуть выше, чем надо, словно она точно знала, где именно я стою — вонзилось в меня ледяной иглой.

Я выключил потолочный свет, оставив только мерцание монитора. Офис сразу стал похож на подводную пещеру. Тени вылезли из-под столов, стулья превратились в бесформенные силуэты. И с этим полумраком, странным образом, стало легче. Как будто так меня сложнее заметить.

Снизу прозвучал щелчок ворот. Машина выехала, фары скользнули по фасаду и исчезли за углом. Двор снова провалился в темноту. Тень, если она вообще была, растворилась окончательно.

Я сел на край стола и несколько раз глубоко вдохнул. В такие моменты я автоматически вспоминал Аню: она ненавидела все мои «мистические заморочки», как она это называла. «Ночью любой кот покажется демоном, если ты уже решил, что хочешь бояться», — говорила она и смеялась.

Я тоже попытался улыбнуться. Получилось плохо. Челюсть слегка дрожала.

Внутренний голос, скучный и рациональный, уже начал работать. Скорее всего, я увидел банальную встречу. Кто-то ждал ее во дворе, они пошли вместе к машине, она села, уехала. Угол обзора, плохое освещение, а моя голова дорисовала лишнее. Ну и кофе на голодный желудок не способствует адекватной картинке мира.

Так было бы проще. Но оставалась одна заноза. Та самая секунда, когда она почти безлико, издалека, подняла глаза точно в мою сторону.

Мне захотелось убедиться, что она действительно уехала. Что двор пуст. Что там только машины и старый мусорный бак, а не чья-то тень, кивающая в ответ на мои догадки.

Я порылся в ящике стола, нашел ключ от пожарной лестницы. Обычно он пылился там, потому что нам запрещали пользоваться лестницей без причины. «Только в случае пожара или учений», — повторял охранник. Но сегодня повод у меня был, по крайней мере, личный.

Когда я открыл дверь на лестничную клетку, в нос ударила знакомая смесь сырости и старой краски. Свет работал только через этаж, галлоны воздуха, пропитанные пылью, висели неподвижно. Я всегда удивлялся, как быстро любое помещение превращается в заброшенное, если там просто не бывает людей.

Шаги по бетонным ступеням отдавались гулко, слишком громко. Я старался наступать ближе к стене, но звук все равно шел за мной, будто рядом шел кто-то еще — чуть отставая, чуть ошибаясь в ритме.

На третьем этаже лампа не горела, и я спустился там почти на ощупь, опираясь о холодный перила. На втором кто-то из соседей приклеил на дверь квартиры детский рисунок: солнце и три одинаковых человечка. Я машинально зацепился взглядом за это неловкое солнце с кривыми лучами и неожиданно почувствовал, как горло сжимает. Такая простая картинка чужой нормальности.

Во дворе пахло мокрым железом и листьями. Я вышел через служебную дверь, осторожно притворив ее за собой, и на секунду замер. Все было так, как я помнил: три машины у стены, бак, кучка мокрого мусора у подъезда. Только теперь все казалось ближе и, одновременно, плоским, как декорация.

Окно моего офиса на восьмом этаже светилось одиноким прямоугольником. Я увидел в нем свое крошечное отражение и неожиданно почувствовал, как обнаженно я выгляжу с этой точки. Там, наверху, я был тем, за кем можно наблюдать.

Я обошел машины. Следы шин на асфальте уже успели размазать дождем, невозможно было понять, какая из них уехала, а какая стояла с утра. На месте, где женщина исчезла между автомобилями, лежала одинокая сухая ветка. Почему‑то это показалось важным: ветки не лежат в одиночестве. Их обычно несколько, или они гнутся под ногами, или цепляются за колеса. Эта же — просто лежала, аккуратно, будто ее положили.

Я присел, коснулся ее пальцем. Дерево было теплым, вопреки холодному воздуху. Так бывает, если ветка долго пролежала в закрытом помещении. Эта мысль пришла внезапно и застряла.

— Потеряли что‑то? — спокойный голос прозвучал совсем рядом.

Я резко выпрямился, ударившись плечом о бок машины.

Передо мной стоял мужчина. Ничего особенного: темная куртка, аккуратные ботинки, бледное, но не болезненное лицо. Лет сорока, максимум сорока пяти. Такие люди обычно растворяются в толпе, их черты специально как бы усреднены.

— Простите, — выдохнул я. — Я… нет. Просто…

«Что? — спросил я себя. — Просто решил проверить, не видел ли я случайно ночной кошмар?»

— Вы из этого здания, — не спрашивая, констатировал он и кивнул на мой офис. — Восьмой этаж.

Я машинально посмотрел наверх. Свет в окне по‑прежнему горел. Внутри что‑то шевельнулось: мне на секунду показалось, что за стеклом стоит человек. Силуэт у моего стола. Но, когда я пригляделся, там была только темная масса стула.

— Да, — сказал я. — А вы?

— В каком‑то смысле — тоже, — ответил он. Улыбнулся, чуть‑чуть, одними уголками губ. — Вы странно смотрели вниз. Я подумал, может, нужна помощь.

Его глаза были… спокойные. Не те, что кидают быстрые взгляды, оценивают, классифицируют. В них было то терпеливое внимание, с которым врач на приеме смотрит на пациента, еще не зная его диагноз, но уже решив, что будет слушать до конца.

— Я видел… — начал я и запнулся. Слово «тень» вдруг показалось смешным. Слишком школьным. — Одну женщину. Она выходила из подъезда. Потом… уехала. Я подумал, что…

— …что она не одна, — мягко подсказал он. — Да?

Я кивнул.

— Иногда так бывает, — сказал он. — Город полон людей, которые не одни, хотя очень хотят верить в обратное.

Фраза звучала достаточно безобидно, чтобы ее можно было отнести к чему угодно: к токсичным отношениям, к кредитам, к навязчивым воспоминаниям. Но интонация резанула. Как будто он говорит не о метафорах.

— Вы ее знаете? — спросил я, сам не понимая, почему это так важно.

Он чуть склонил голову, рассматривая меня. Были ли его зрачки слишком темными? Или это свет фонаря так ударял?

— Можно сказать, да, — ответил он наконец. — И вас тоже.

Я хрипло засмеялся.

— Меня? — Мне захотелось оглянуться, проверить, нет ли за моей спиной кого‑то еще, кого он имел в виду. — Мы не знакомы.

— Фактически — да, — признал он. — Но вы ведь смотрите на этот двор уже много недель. Сначала с интересом, потом — с растущей тревогой. Вы выбираете одно и то же окно, одно и то же время. Обычно — с пол-одиннадцатого до одиннадцати пятнадцати. Это тоже форма знакомства.

Я почувствовал, как по спине медленно стекает холод. Он не мог этого знать. Никто не мог. Я сам до конца не отдавал себе отчета, что смотрю именно в одно и то же время. Я не вел графики, не отмечал галочками вечера у окна.

— Вы… наблюдали за мной? — голос предательски дрогнул.

— Наблюдал — слишком громкое слово, — мягко возразил он. — Скорее, проверял, как вы себя чувствуете. Город иногда посылает сигналы. Люди, которые застревают в одном моменте, — это тоже сигналы.

Когда он произнес «застревают», перед глазами вспыхнуло: мое лицо в отражении монитора, застывшее на одном и том же сообщении от Ани; моя рука, зависшая над кнопкой «отправить», и глухой отказ пальцев нажимать. Ночь за ночью, на одной и той же фразе.

— Вы психолог? — спросил я, пытаясь вернуть разговор в безопасные рамки.

Он улыбнулся шире, но улыбка казалась почти профессиональной, отрепетированной.

— Отчасти, — сказал он. — Можно и так говорить.

Повисла пауза. Двор вдруг стал небольшим, как комната. Я отчетливо почувствовал, что до двери лестницы всего три шага. До улицы — пять. До него — полтора.

— А женщина? — спросил я. — С ней всё… в порядке?

Он посмотрел куда‑то в сторону, будто прислушиваясь к звуку, который слышал только он.

— Сейчас — да, — сказал он. — Ее тревога больше не управляет ей. Она спит. Без снов. Это неплохо.

Что именно в этих словах меня задело, я не понял. Может, сочетание «без снов» и спокойного тона. Может, слишком уверенное «сейчас». Но изнутри вновь поднялась та самая мысль: я смотрю на то, что никак не могу назвать.

— Послушайте, — выдохнул я. — Вы говорите так, будто…

— …будто знаю о вас больше, чем должен? — Он снова подхватил фразу. — Это часть работы.

Он сделал шаг ближе. Не резкий, не угрожающий, медленный. Но расстояние сократилось почти физически. От него не пахло ни табаком, ни алкоголем, ни привычным городским потом. Только чем‑то очень слабым, металлическим, как у новой монеты.

— Вы сегодня впервые увидели, — продолжил он тихо, — то, что обычно остается за пределами поля зрения. Вам, наверное, кажется, что вы случайный свидетель. Но случайности — удобная выдумка для тех, кто не хочет вспоминать.

— Вспоминать что? — спросил я. И тут заметил, что моя правая рука все это время сжимает ту самую сухую ветку. Я не помнил, как поднял ее.

Он перевел взгляд на мои пальцы. Ветка в моей ладони была тонкой, но на удивление прочной. На ее конце виднелся едва заметный срез — ровный, почти хирургический.

— Как вы думаете, — спросил он, — сколько раз вы уже стояли в этом дворе ночью?

Вопрос был настолько нелепым, что я даже не сразу нашелся, что ответить.

— Первый, — сказал я. — Я… я вообще редко выхожу. Остаюсь в офисе. Вы сами только что…

— В офисе, да, — мягко подсказал он. — А здесь?

Я сглотнул.

— Говорю же, впервые.

Он кивнул, будто отмечая для себя какую‑то галочку.

— Амнезия — упорная штука, — заметил он. — Способ самозащиты. Вы ведь знаете, что память любит выбрасывать изнутри то, что не укладывается в привычную картину. Но есть тела, которые помнят лучше.

Он протянул руку к моей ладони, медленно, давая мне время отпрянуть. Я почему‑то не отпрянул. Его пальцы едва коснулись моей кожи — и я ощутил резкий, совершенно неожиданный жар. Не боль, не холод, именно тепло, как будто меня на секунду опустили в горячую воду.

Ветка хрустнула. Но не сломалась. Наоборот, ее поверхность стала… гладкой. Я удивленно посмотрел: желтый, безжизненный до этого стержень на моих глазах потемнел, как будто напитался. На кончике выступила темная капля. Я машинально подумал: сок. Но в ту же секунду понял, что никакое дерево так не блестит.

— Это не она, — спокойно сказал он. — Это вы.

Я медленно поднял взгляд.

В его глазах больше не было прежней мягкости. Но не появилось и враждебности. Скорее — что‑то вроде грустного любопытства. Так смотрят на человека, который в который раз задает один и тот же вопрос, уже не в силах запомнить ответ.

— Вы думаете, — тихо продолжил он, — что стали случайным свидетелем. Что натолкнулись на чью‑то тайную охоту, которой не должны были видеть. Но на самом деле вы — часть этой охоты. Или, точнее, ее инициатор.

Он сделал еще полшага ко мне. Теперь между нами оставалось расстояние вытянутой руки.

— Каждую ночь, — сказал он, — вы подходите к этому окну. Смотрите вниз. Выбираете кого‑то, кто задержался. Кого‑то, чья усталость горит особенно ярко. Ваша тоска, ваша пустота, ваше нежелание возвращаться в собственную квартиру притягивают их, как холодная вода притягивает камни. Вы думаете, вы просто смотрите. На самом деле вы зовете.

Слова звучали безумно. Но с каждым его предложением во мне что‑то отозвалось. Как будто он отстукивал ритм, по которому давно жило мое тело.

— Потом, — продолжил он, — вы спускаетесь. Иногда — до ворот. Иногда — только до лестничной площадки. Иногда — заходите в лифт вместе с ними. Вы говорите им пару фраз. Неважно каких. Главное — взгляд. Близость. Они ощущают, что что‑то узнают в вас. Это чувство облегчает их страх. А дальше…

Он чуть повел плечом, обозначая незримый жест.

— Дальше вы сами знаете, — сказал он.

Я отрицательно покачал головой, чувствуя, как дрожь в коленях поднимается выше.

— Я никогда… Я никому…

— Но ведь вы сегодня вышли, — мягко прервал он. — Сами. Без подсказки. Потому что увидели, как она…

Он поднял глаза к пустой крыше напротив.

— …как она сделала то, что обычно делаете вы.

Воздух вокруг будто сгустился. Я невольно отступил на шаг. Стена машины уперлась в мои лопатки.

— Она? — прохрипел я.

Он чуть прищурился, словно что‑то сравнивая в моем лице с какой‑то своей внутренней картой.

— Помните Аню? — спросил он мягко.

Имя ударило сильнее любого ветра. Сердце дернулось, но сердце, похоже, слушали не меня.

— Она ушла не потому, что больше не любила, — продолжал он, — а потому, что слишком остро чувствовала. И слишком чутко реагировала на чужую боль. Особенно — на вашу. Такие люди редко живут долго без последствий. Город быстро их находит.

Я сжал ветку так сильно, что кожа под ногтями побелела.

— Где она? — спросил я. — Вы… вы её знаете?

— Она — та женщина, которую вы сегодня увидели, — ответил он так буднично, что в первые секунды я подумал, что ослышался. — Только вы предпочли ее не узнавать. Память — очень избирательна.

Перед глазами дернулись обрывки: светлый плащ, сутулые плечи, намеренно отрешенный голос по телефону. Я помнил, как Аня закутывалась в шарф даже в тепло, как будто пыталась скрыть шею. Я всегда шутил на эту тему. Сегодня я не узнал даже её походку.

— Нет, — прошептал я. — Она живет в другом районе. Она…

— Жила, — поправил он. Без нажима, как исправляют ошибку в дате. — И долгое время была вашим противовесом. Пока не стала тем же, чем являетесь вы.

Он наклонился чуть ближе. Я почувствовал легкое движение воздуха. Никакого запаха. Только едва различимую прохладу, как от открытого холодильника.

— Вы зовете, — сказал он. — Мы — убираем. Это договор. Справедливый, как вам казалось. Вы — не помните. Мы — помним за вас. До сегодняшней ночи это работало. Но сегодня вы захотели увидеть больше, чем обычно. Выйти из своей стеклянной коробки. И теперь вопрос в том, что вы сделаете с тем, что увидели.

— Вы… кто? — голос почти пропал.

Он медленно улыбнулся. На этот раз улыбка была странной: слишком усталой, слишком старой для его лица.

— Тот, кого вы привыкли называть чудовищем, — сказал он. — Тот, о ком вы читали в подростковых книжках. Только реальность чуть менее романтична.

Он провел языком по губам. Движение было почти незаметным, но я вдруг понял, чего мне не хватало в этой картине: отражения. Фонарь над нами светил ярко, но тень от него падала только на меня и на машины. Его силуэт как будто не имел контура.

— Вампир, — выдохнул я. Слово показалось игрушечным, из старой настольной игры, но в этот раз оно неожиданно точно легло в происходящее.

— Можно и так, — согласился он. — Только мы давно не ходим по домам с плащами и не бросаемся на людей в подворотнях. Мы просто следим за теми, кто уже поставил себя на край. За теми, чья жажда к чужому страданию проснулась слишком сильно, чтобы они могли притвориться, что ничего не произошло.

Он указал взглядом на ветку в моей руке.

— Это — маркер, — сказал он. — Маленькая уловка, помогающая отличить тех, кто еще может вернуться к своей человеческой жизни, от тех, кто уже слишком далеко зашел. Вы держите ее уже несколько минут, а она все еще не ломается. И становится все крепче. Чувствуете?

Я ощутил странную вязкую тяжесть в пальцах. Казалось, ветка срослась с ладонью, стала её продолжением. На коже проступили темные пятна, будто от чернил.

— Что вы хотите? — спросил я.

Он посмотрел не на меня, а на окно моего офиса. Свет там все еще горел, как маяк.

— Ответа, — тихо сказал он. — Всё предельно просто, как в правилах хорошего триллера: герой приходит к точке, где должен решить, кто он. Вы — случайный свидетель, невинный наблюдатель, который просто однажды увидел что-то лишнее? Или вы — тот, кто каждую ночь зовет на охоту, прячась за стеклом собственного безразличия? Мы можем оставить всё как есть. Вы снова забудете. Мы снова будем приходить после вас. Город продолжит дышать так, как дышал. Но сегодня у вас редкая роскошь — помнить.

Он сделал последний шаг ко мне. Теперь между нами не было расстояния. Его глаза были так близко, что я видел в них собственное отражение — и не видел, одновременно. Потому что отражение было каким‑то… чужим.

— Или, — добавил он почти шепотом, — вы можете, наконец, принять то, что уже давно сделали. Мы перестанем приходить за вами следом. Вы пойдете сами.

— Куда? — спросил я, хотя ответ начинал море грубеть где‑то внутри груди.

— К тем, кого зовете, — просто сказал он. — Без посредников. Без нас.

Мир сузился до двух точек: его зрачков и ветки в моей ладони. В голове вспыхивали образы: ночные коридоры, лифты, чьи двери закрываются чуть медленнее, чем должны, чужие усталые плечи рядом, запахи страха и облегчения, смешанные в знакомый коктейль. Я отчетливо увидел себя, стоящего в этих лифтах, говорящего эти ничего не значащие фразы — «Долго сегодня?», «Тяжелый день?», — и как после этого чьи‑то глаза становились чуть более мутными, как будто в них кто‑то выдувал свет.

Я видел, как Аня один раз так же вернулась поздно. Как долго она стояла в прихожей, не раздеваясь, глядя в пустоту. Тогда я подумал, что она просто устала. Теперь вдруг вспомнил, что в ту ночь она тоже тихо сказала: «В лифте встретила соседа. Такой странный. Но после него почему‑то легче». Я забыл эту фразу на следующий день. По крайней мере, так казалось. До сегодняшней ночи.

— Если я скажу, что не хочу, — хрипло произнес я, — что будет?

Он слегка пожал плечами.

— Всё как прежде, — ответил он. — Вы вернетесь в свой стеклянный аквариум. Завтра проснетесь с легкой тяжестью в голове и смутным ощущением, что что‑то забыли. Мы продолжим приходить за вашими… находками. Город продолжит жить. Вы будете каждый вечер смотреть вниз, не понимая, почему вам так хочется задерживаться у окна. Вы будете верить, что вы — просто одинокий, немного потерянный человек. Это — гуманная версия.

— А если да? — спросил я.

Его зрачки расширились. На долю секунды в них мелькнуло что‑то вроде облегчения — или, может, я просто хотел это увидеть.

— Тогда вы перестанете быть зрителем, — сказал он. — И сможете наконец перестать притворяться, что чужая боль вам безразлична. Мы больше не будем нужны. Никаких свидетелей. Только вы и те, кого вы зовете.

Я почувствовал, как ветка в моей руке пульсирует, как живое. На языке вдруг появился металлический привкус, как будто я прикусил губу. В висках гулко стучало.

Молчание растянулось. Где‑то далеко проехала машина, вспыхнули фары, едва скользнув по нашему двору, но не задержавшись. В соседнем подъезде хлопнула дверь. Чей‑то смех задушенно прокатился по лестнице и исчез.

— Вы уже сделали выбор, — тихо сказал он. — Еще до того, как спустились. Вопрос только в том, хотите ли вы его помнить.

Я посмотрел на свое отражение в его зрачках. Лицо казалось тоньше, чем я привык. Глаза — темнее. В этом отражении было что‑то, чего я так долго избегал в зеркале, отворачиваясь утром в ванной от собственного взгляда.

«Случайный свидетель», — подумал я. И вдруг отчетливо понял, что это выражение всегда казалось мне подозрительным. Случайный свидетель — тот, кто оказался рядом не потому, что шел мимо, а потому, что давно уже стоял на пересечении линий, не желая этого признавать.

Ветка в руке дернулась. В следующий миг я почувствовал, как что‑то тонкое, как игла, входит мне под кожу. Боли не было. Только приятное, чуть тянущее ощущение. Как когда долго не пьешь — и наконец делаешь первый глоток воды.

Я поднял глаза на небо. Там, между домами, едва виднелась узкая полоска облаков. Мне вдруг стало ясно, что я никогда по‑настоящему не любил день. Что все важное для меня всегда начиналось после десяти вечера, когда другие спешили домой, а я откладывал уход.

— Я хочу помнить, — сказал я неожиданно для самого себя.

Мужчина кивнул. Едва заметно. В то же мгновение его рука легла мне на плечо — легким, почти дружеским жестом. Но от этого касания по телу прошла волна жара, от которой мне на секунду перехватило дыхание.

— Тогда, — тихо произнес он, — добро пожаловать туда, где никогда не было случайных свидетелей.

Я моргнул. Мир дрогнул, как плохо сфокусированная фотография. Двор словно отодвинулся, стал плоским, двумерным. Машины, бак, лестницы — всё выглядело так, как на старом снимке, который пересняли десяток раз. Только одно пятно было ярким — освещенное окно восьмого этажа.

В нем я ясно увидел фигуру у стекла. Человека, который стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и всматривался вниз, в темный двор. Его лицо было бледным, глаза — расширенными. В руках он сжимал что‑то тонкое, похожее на ветку.

Я узнал его сразу. Но на этот раз — не как себя.

Это был «я», который еще считал себя человеком. Который еще верил, что все, что с ним происходит, — случайность. Который еще не понял, что давно зовет вниз тех, кто слабее, кто усталее, кто готов отдать свою боль кому‑то, лишь бы не чувствовать ее самому.

Рядом с тем «мной» в окне никого не было. Мужчина, который только что стоял напротив меня во дворе, не отражался ни в стекле, ни на асфальте. Как будто его и не существовало. Как будто все это время я разговаривал сам с собой.

Я посмотрел на свои руки. Ветки в них больше не было. На ладонях остались темные полосы, похожие на следы от высохшей крови. Или от сока слишком старого, слишком темного дерева.

Внутри поднялась волна спокойствия. Странного, непривычного, но… честного. Я вдруг понял, как сильно устал притворяться зрителем. Как надоело делать вид, что чужие глаза в лифте, полные немой просьбы «заметь меня», для меня — только фон.

Где‑то по ступеням лестницы наверху застучали шаги. Дверь хлопнула. В дворе появилась новая фигура — мужчина в мятым пальто, с тяжелым портфелем. Он шел, опустив голову, таща ноги. Его тень дрожала, цепляясь за каждую неровность асфальта.

Я поймал его взгляд. Короткий, растерянный, будто он сам не понимал, почему поднял глаза именно в этот момент.

В этот раз я не стал думать, случайно это или нет.

Я улыбнулся ему — мягко, почти сочувственно. И сделал первый шаг навстречу.