Когда Лера впервые увидела его, она держала в руке пластиковый стаканчик с кофе и папку с документами, а в голове — аккуратно сложенный план побега из собственной жизни.

Кофе был горьким, план — еще горче. Развод. Раздел имущества. Переезд в съемную однушку на окраине, где в окно смотрит не на море, к которому она так привыкла, а на серый двор, как выцветшая фотография чьего-то чужого детства.

Она опоздала в нотариальную контору и, выскочив из метро, побежала по лестнице так, будто можно было убежать не только от дождя, но и от тех десяти лет, что растворялись в подписях и печатях.

Он стоял у входа, прижимая к уху телефон. Дождь собрался на его волосах маленькими каплями, как прозрачные бусины. Темное пальто, расстегнутое, будто ему все равно, промокнет оно или нет. В голосе — раздражение.

— Я не беру долгие проекты, — сказал он кому-то в трубку. — И людей тоже. Да, людей, — повторил с сухой усмешкой. — У меня сейчас такой период.

Он отступил на шаг, пропуская ее к двери, и Лера, не рассчитав, задела его локтем. Папка выскользнула из рук, и по мокрым плиткам рассыпались бумаги: соглашения, расписка, квитанции — вся ее теперешняя жизнь в кривых строчках и синем черниле.

Он машинально наклонился, собирая листы. Его пальцы были длинными и тонкими, почти музыкальными. Лера поймала себя на том, что смотрит не на бумаги, а на эти руки.

— Простите, — выдохнула она, чувствуя, как щеку обжигает стыд. — Я…

— Тут многие извиняются, — усмехнулся он, бросив взгляд на штамп «Расторжение брака» на одном из листов. — Такое место.

Она хотела вырвать бумагу, но он уже протянул ей собранную стопку.

— У меня там не… — она запнулась, — не видно ничего лишнего?

— Ничего, чего бы я не видел, — равнодушно ответил он. — Я архитектор. Постоянно наблюдаю, как люди ломают и строят заново. Дома, судьбы, семьи.

Он открыл ей дверь, задержав ее ладонью, и Лера почувствовала исходившее от него тепло — удивительно земное, обычное, но в тот момент оно показалось ей чем-то невероятным, почти запрещенным.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответил он. — Мы же все тут за этим и пришли — что-то потерять и, может, что-то найти.

Его взгляд скользнул по ее лицу быстро, как луч фар по мокрому асфальту. Почти не задерживаясь. Почти.

Первый неслучайный случай

Через неделю они встретились снова — в ночном супермаркете, между стеллажами с крупой и макаронами. Был будний день, почти полночь. Лера держала в руках одну пачку гречки и одну банку консервированного тунца — ее новый рацион свободной женщины.

Он выбирал кофе. На его тележке было только три вещи: черный хлеб, бутылка минеральной воды и кошачий корм. Тот же темный плащ, только расстегнутый шире — из-под него выглядывал свитер с затянутой петлей, как маленькая, но упрямая ошибка.

— Похоже, у нас одинаковые вкусы к плохим решениям, — сказал он, когда они столкнулись тележками у кассы самообслуживания.

— Я не знала, что гречка — плохое решение, — Лера растерянно усмехнулась.

— Я про ночной супермаркет и одиночество. Но гречка тоже сомнительна, — кивнул он на ее корзину. — Вам явно нужен диетолог.

— А вам — стилист, — парировала она, глядя на его мятую рубашку. Слова вырвались слишком легко. Слишком свободно, как будто она репетировала эту фразу много лет.

Он рассмеялся, и Лера вдруг поняла, что все это — его усталость, помятость, даже этот ночной поход за хлебом — не про неряшливость. Скорее, про человека, который в какой-то момент перестал успевать за собственной жизнью.

— Константин, — представился он, прикладывая карту к терминалу. — Тот самый архитектор сломанных судеб.

— Лера, — ответила она. — Специалист по срочному демонтажу браков.

Они вышли на улицу. Дождь прекратился, но в воздухе висела влага, как недосказанность.

— До метро вам далеко? — спросил он. — Могу подвезти. Я на машине.

— Я рядом живу, — соврала она. На самом деле ей было еще две остановки на автобусе. Но перспектива одной машины, одного замкнутого пространства, где придется говорить или молчать, показалась ей невыносимой.

— Тогда… удачи вам, специалист по демонтажу, — сказал он. — И купите хоть что-нибудь сладкое в следующий раз. Иначе так и останетесь жить на вашей гречке.

— Сладкое — это роскошь, — ответила она, пряча улыбку. — Я сейчас в режиме экономии.

— Иногда самое дорогое — это экономия на себе, — сказал он неожиданно серьезно. — Не стоит так делать.

Они разошлись в разные стороны, и Лера почувствовала, как в груди растет что-то странное, похожее на тихую панику. Ей казалось, что мир будто щелкает выключателем: вот ты идешь по пустынной улице, вот тебе говорят что-то важное, ты делаешь вид, что не заметила, а потом целыми ночами вспоминаешь интонации.

Город, который слушает

Город был большим, но почему-то всякий раз, когда Лера выходила из дома, она натыкалась на следы его присутствия. На стенде у метро — афиша с его фамилией: «Проект жилого комплекса архитектора Константина Веретенникова». В кафе, куда ее затащила коллега «просто перекусить», — книга отзывов с аккуратной надписью: «К. Веретенников. Кофе хороший, люди — разные».

— Что за сноб это написал, — фыркнула подруга, пролистывая страницы. — Ты только глянь.

Лера не стала говорить, что уже слышала похожую интонацию. Не стала всматриваться в почерк. И уж точно не стала признавать вслух, что каждый раз, проходя мимо нотариальной конторы, она ловит себя на том, что ищет глазами его темное пальто.

Она была занята: работой, переездом, коробками, в которые складывалась не только одежда, но и куски прежней жизни. Она училась пить кофе без сахара, засыпать без чьего-то дыхания рядом и не проверять телефон каждые десять минут в ожидании сообщений от человека, с которым больше не была «мы».

Константин тоже был занят — по крайней мере, так казалось по его редким, случайным фразам, подслушанным в городской какофонии. Он говорил по телефону в трамвае, когда Лера стояла к нему спиной и делала вид, что не узнает его голос.

— Я не буду подписывать этот контракт, — твердо сказал он кому-то. — Я не хочу строить то, в чем не смогу жить сам. Даже на бумаге.

Она сжала ремень сумки сильнее. "То, в чем не смогу жить" — как будто он говорил не о домах, а о чем-то совсем другом.

Потом был книжный магазин. Она листала романы, делая вид, что разбирается, хотя на самом деле выбирала по цвету обложки. Он подошел сзади и, не заглянув в ее руки, спросил:

— Нашли уже инструкцию, как жить дальше?

Она обернулась.

— Я выбираю, какой именно способ самоуничтожения мне больше подходит. Вот этот, — она подняла книгу, — обещает, что после тридцати жизнь только начинается. Пугает, если честно.

— После тридцати жизнь не начинается, — сказал он. — После тридцати просто становится слишком поздно делать вид, что ты счастлив, когда тебе плохо.

— А вы кто по профессии сейчас? Архитектор или мотивационный спикер? — попыталась отшутиться она.

— Уставший человек, — ответил он. — Очень уставший человек.

Они вышли из магазина вместе. На улице разгорелся редкий для этого города закат — не серый, не блеклый, а настоящий, плотный, густой, как акварельная краска. Лера шла чуть впереди, он — чуть позади, и между ними будто висела натянутая невидимая нить: шаг в сторону — и она оборвется. Шаг навстречу — и срастется в тугой узел.

— Вы заметили, что мы постоянно сталкиваемся в самых странных местах? — спросил Константин, когда они остановились у перекрестка.

— Город маленький, — ответила она слишком быстро.

— Город огромный, — спокойно возразил он. — Я десять лет ходил по этим улицам и не встречал вас ни разу. А теперь…

Он не договорил. Светофор переключился, и поток людей потащил их в разные стороны. Лера могла обернуться. Могла подождать его на другой стороне. Но сделала вид, что не заметила, как он остался позади, задержавшись у киоска с газетами.

Невозможное время

Ночами Лера училась жить одна. Она ставила две чашки — по привычке, а потом смеялась над собой и убирала одину. Она читала книги до рассвета, потому что тишина пугала. Она писала длинные письма, которые никогда не отправляла: бывшему мужу, себе из прошлого, вымышленной подруге, которую придумала еще в детстве.

Однажды она открыла новый документ на ноутбуке и написала: «Его звали Константин. Он приходил в мою жизнь, как дождь в середине засушливого лета — не вовремя, но страшно нужен».

Она не собиралась писать про него. Она вообще не собиралась больше во что-то вкладываться: ни в людей, ни в истории. Все, что требовало эмоций, казалось ей опасным.

Но пальцы сами плясали по клавиатуре, строка за строкой выводя его смех, его привычку слегка щуриться, когда он смотрит на небо, его редкие, но точные фразы. Она писала о том, как они встречались случайно, о том, как осторожно обходили друг друга, как два человека, которые на минном поле ищут безопасную тропинку, но не верят, что она вообще существует.

Текст рос. Сначала она говорила себе, что это просто способ вытащить его из головы. Потом — что это тренировочное упражнение. Потом перестала объяснять. Она просто писала по ночам про них двоих, которых будто бы не существовало на самом деле.

Днем она продолжала жить. Встречала его на перекрестках, в кафе, даже однажды в очереди в стоматологию. Они обменивались репликами — короткими, как смс, но в них было больше смысла, чем во всех ее прежних разговорах о погоде, ремонте и отпуске.

— У меня стройка сорвалась, — сказал он однажды, сидя напротив нее за столиком маленькой кофейни. — Клиент передумал. Сказал, что не готов. Любопытное слово, да?

— Как будто вообще кто-то когда-то готов, — ответила Лера, размешивая сахар, который все равно не уменьшал горечь. — К чему угодно.

— А вы к чему не готовы? — спросил он.

— К тому, чтобы снова с кем-то делить жизнь, — честно сказала она. — К тому, чтобы снова объяснять, где я была, почему мне грустно и что я чувствую. Я только научилась не объяснять.

— А я не готов к тому, чтобы кто-то требовал от меня всего, — сказал он. — Я…

Он на секунду замолчал, глядя куда-то поверх ее плеча.

— У меня уже была история, в которой от меня хотели всего. Я не вывез. И не уверен, что когда-нибудь смогу.

Слово "история" повисло между ними, как приглашение. Лера могла спросить, что произошло. Могла рассказать свою историю в ответ. Но лишь кивнула, сделала глоток кофе и перевела разговор на нейтральное: на погоду, на книги, на кота, который, как выяснилось, жил у Константина и равнодушно относился ко всем его архитектурным срывам.

Они оба знали, что за этим "не готовы" прячется гораздо больше, чем усталость. Слишком много потерь, которые они не хотели повторять. Слишком много страхов, которые легче было обернуть в шутку, чем назвать вслух.

Письма, которых не было

Зимой город стал другим — хриплым и сухим, как зло вызубренный текст. Лера переехала окончательно, разобрала коробки и впервые не испугалась тишины. Она завела привычку каждый вечер писать письма. Одно — себе. Второе — ему. Настоящему. Тому, с которым пила кофе и пересекалась взглядами у витрин, а не герою истории на экране.

«Константин, — писала она и сразу же удаляла обращение, заменяя его на безличное "ты". — Сегодня я снова купила гречку. И снова не купила ничего сладкого. Ты бы наверняка сказал, что я экономлю не там, где надо. Я ведь так и не научилась покупать что-то только для удовольствия».

Иногда она позволяла себе быть смелее в тексте, чем в реальности:

«Ты знаешь, как я боюсь того, что ты можешь однажды реально постучать в мою дверь? Что придется не спрятаться за шуткой, не сбежать на красный свет светофора, а впустить тебя. С твоим прошлым, с моим прошлым, со всей этой громоздкой мебелью из недосказанностей».

Эти письма жили в черновиках ее электронной почты. Она не ставила в них адрес. Просто писала и закрывала, как будто сам факт написания менял что-то в мире: где-то он внезапно останавливался среди ночи, оборачивался, чувствовал странное беспокойство — и не понимал, что это просто еще одно несказанное ей "я тоже".

Весной снег сошел, оставив после себя грязные лужи и голые ветки. Город тянулся, зевал, как после долгого сна. Они не пересекались почти месяц. Лера решила, что этого достаточно, чтобы все постепенно растворилось. В конце концов, они были всего лишь двумя людьми, которые встретились в неправильный момент. Так бывает. Так должно было быть.

Но в один из теплых апрельских вечеров он позвонил.

Не написал в мессенджере, не оставил голосовое сообщение, а именно позвонил. Настоящий звонок, от которого сердце дернулось так, будто она провалилась в лифтовую шахту.

— Привет, — сказал он. — Это… Константин. Архитектор, гречка, мотивационные речи, помнишь?

— Я не так уж много знаю архитекторов, — попыталась она говорить спокойно. — Откуда у тебя мой номер?

— Ты сама дала. В книжном. Год назад. Сказала: "Если вдруг вам понадобится кто-то, кто умеет выбирать книги по цвету обложки". Я тогда записал. И потерял. А сегодня нашел старую записную книжку. Очевидно, вселенная решила, что пора.

Она не могла вспомнить тот момент. Сколько бы ни прокручивала в голове их встречи, она не находила эпизода, где протягивает ему телефон, диктует цифры. Но раз он помнил — значит, так и было.

— Пора чему? — спросила она.

— Пора хотя бы раз встретиться не случайно, — ответил он. — Я устал от волшебства городских перекрестков. Хочу сделать один, совсем маленький, но осознанный выбор. Скажешь, когда ты свободна?

Она открыла рот, чтобы сказать: "Не сейчас". Чтобы напомнить ему, себе, миру, что они оба не готовы. Что у нее еще не зажили рубцы, а у него — свои привидения по ночам. Что это все рано, неправильно, опасно.

— Завтра, — услышала она свой голос. — Завтра вечером.

Вечер, которого не должно было быть

Они встретились в маленьком баре на углу, который выбирали когда-то с мужем для «особых случаев» — и так и не успели сделать ни одного по-настоящему особенного. Лера села за столик у окна раньше времени, чтобы иметь возможность уйти, если ей станет слишком страшно.

Он пришел без опоздания. В джинсах, в светлой рубашке, без привычного темного пальто. В руках — маленький бумажный пакет.

— Я принес взятку, — сказал он, опускаясь на стул напротив. — Не знал, какой у тебя вкус, поэтому купил все подряд.

В пакете оказались эклеры, макаруны, какие-то крошечные пирожные с несмешными французскими названиями. Все то сладкое, на что она никогда не решалась тратить деньги.

— Ты опасен, — сказала она, рассматривая разноцветное безумие. — С таким арсеналом можно сломать любую систему экономии.

— Я строю и ломаю, — пожал он плечами. — Профессиональная деформация.

Они говорили долго. Не о прошлом — о нем они молча договорились не говорить, — а о глупостях: о нелепых заказчиках, о соседке Леры, которая каждую субботу пела караоке, о коте Константина, который, по его словам, презирал человечество из принципа.

В какой-то момент разговор свернул на темы, от которых у Леры внутри все сжалось.

— Ты когда-нибудь думал о том, что самый страшный момент — это не когда все рушится, — сказала она, вертя в руках бокал с вином, — а когда нужно решить, строить ли заново? Когда нужно сказать: "Да, я снова в это ввязываюсь".

— Думал, — тихо ответил он. — Я до сих пор в нем живу.

Он смотрел на нее так, что ей захотелось отвернуться. В его взгляде было слишком много вопросов, на которые она не хотела отвечать.

— Лера, — начал он, — если честно… Я…

Он замолчал, словно задыхаясь от собственных слов.

— Я не готов к отношениям, — наконец сказал он. — Не готов обещать, звонить, быть, когда надо. Я все еще… слишком разбит. Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и думаю, что должен куда-то бежать, что-то спасать, что-то доказывать. И мне очень стыдно за то, что я даже коту не могу сказать: "Я вернусь ночью", потому что не уверен.

Лера кивнула.

— А я не готова снова отдавать кому-то ключ от своей жизни, — ответила она. — Не хочу объяснять, почему мне иногда нужно быть одной. Почему я могу внезапно разрыдаться из-за песни по радио. Почему я не могу обещать, что буду всегда мягкой и понятной.

Они посмотрели друг на друга — два человека, честно признающихся в своей несостоятельности. И в этом было что-то странно освобождающее, почти красивое.

— Наверное, нам стоит просто… не начинать, — сказал он наконец. — Чтобы не портить друг другу и так хрупкие конструкции.

— Наверное, да, — ответила она.

Они разошлись у дверей бара. Он не попытался поцеловать ее, она не попыталась задержать его взглядом. Все было аккуратно, деликатно и чертовски взрослым.

Ночью Лера открыла ноутбук и дописала свой текст. В последней строке она написала: «Они встретились слишком рано. И ушли друг от друга вовремя».

Пальцы дрогнули над клавишей "Удалить", но вместо этого она нажала "Сохранить". А потом — внезапно, как человек, который кидает в реку бутылку с посланием, не надеясь, что его когда-нибудь найдут, — отправила файл на литературный конкурс, о котором когда-то мельком услышала по радио.

Не перечитывая, не вылизывая фразы. Пусть будет так. Как получилось.

Время, которое пошло иначе

Прошло два года.

За это время Лера успела сменить работу, съездить одна к морю, научиться печь пироги (и, к своему удивлению, не сгореть вместе с духовкой), купить не самый удобный, но свой собственный диван и завести привычку по пятницам ходить в кино в одиночестве.

Константин исчез из ее города так же тихо, как появился. Сначала она иногда ловила его имя в новостях о строительстве нового жилого комплекса в другом районе. Потом — в статье про современную архитектуру: "Молодой архитектор Константин Веретенников работает над крупным проектом в другом городе".

Она не стала искать, в каком именно. Не стала писать его имя в поисковике. Только иногда, проходя мимо старого бара на углу, задерживалась у окна на секунду дольше, чем нужно. Привычка.

Файл с их историей вспомнился ей только тогда, когда в почтовый ящик упало плотное конвертовое письмо.

«Уважаемая Валерия, — говорилось в нем. — Ваш текст "Неподходящий момент" стал победителем нашего конкурса городских историй. Мы с радостью приглашаем вас на презентацию сборника, где он будет опубликован. Кроме того, на мероприятии прозвучат фрагменты из книги в исполнении актеров…»

Она перечитала письмо трижды. Потом открыла ноутбук и нашла свою историю. Читая ее, она ловила себя на том, что не узнает некоторых фраз. Словно написала их не она, а какая-то другая, более смелая и честная версия ее самой.

На презентацию она идти не собиралась. Ей казалось, что достаточно самого факта: ее слова кому-то показались важными. Но в день мероприятия она все-таки надела свое лучшее — еще не затасканное — платье, завязала волосы в небрежный хвост и поехала в центр.

Зал был полон людей, которые умели говорить о литературе так, как будто от этого зависело спасение мира. Она чувствовала себя самозванкой, девочкой, которая случайно проникла на взрослый праздник. Села в последний ряд, почти у двери.

Когда объявили ее имя, она вздрогнула. На сцену вышла актриса с короткими седыми волосами и прочитала вслух фрагмент, где герой и героиня сидят в баре и признаются, что не готовы к отношениям. Взрослые люди в зале кивали, кто-то усмехался, кто-то, кажется, украдкой вытирал глаза.

— Удивительно честный текст, — сказал ведущий. — И очень точный для времени, в котором мы живем. Когда двое могут быть невероятно близки — и при этом категорически не готовы быть вместе.

После презентации к ней подошли несколько человек, сказали теплые слова. Один пожилой редактор, пахнущий табаком и кофе, сказал:

— Ваша история заканчивается слишком рано. Мне кажется, вы просто побоялись пойти дальше.

— Я закончила там, где они закончили, — ответила Лера. — Дальше я уже не знаю, что было.

Он улыбнулся ей с какой-то странной жалостью, как будто знал больше, чем говорил.

Лера вышла на улицу поздно вечером. Воздух был плотным, городским, пахнущим бензином и влажным асфальтом. Она стояла у входа, листая в телефоне фотографию обложки сборника, где под чужими фамилиями была и ее — скромная, непривычная.

— Извините, — раздался за спиной знакомый голос. — Я могу подписать у вас книгу?

Она обернулась.

Перед ней стоял Константин. Тот же, и другой одновременно. Чуть глубже морщинки у глаз, чуть меньше беспорядка в волосах. В руках — тот самый сборник, раскрытый на странице с ее текстом. На его лице играла осторожная улыбка, как у человека, который зашел на стройку, где когда-то все рухнуло, и не уверен, выдержат ли перекрытия.

— Ты… — выдохнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Читаю, — показал он книгу. — И очень нервничаю. Знаешь, когда случайно находишь историю, которая чертовски напоминает твою собственную, это… странное ощущение. Особенно если знаешь, что автор вряд ли мог все это придумать из головы.

— Ты переезжал, — растерянно сказала она. — Я читала в новостях…

— Переезжал, — кивнул он. — Но иногда людям, которые "не готовы", тоже дают вторые шансы. Правда, иногда — в довольно изощренной форме. Например, в виде книжного магазина, где с полки на тебя смотрит твоя же жизнь, только написанная другим человеком.

Он сделал шаг ближе.

— Я нашел твою книгу случайно. Открыл первую попавшуюся историю — и прочитал про архитекторов, гречку и неготовность. Представляешь мою физиономию в тот момент?

Лера почувствовала, как у нее подгибаются колени.

— И понял, — тихо продолжил он, — что если сумел прожить нашу историю, прочитав ее глазами другого человека, то, возможно, готов прожить ее еще раз — уже как свою. Если ты…

Он запнулся, будто каждый следующий слог стоил ему усилий.

— Если ты тоже больше не хочешь прятаться за "я не готова".

Она смотрела на него и вдруг ясно увидела: их первый дождь у нотариальной конторы, ночной супермаркет, бар с рассыпанными по столу пирожными. Увидела, как много в ее тексте было правды — и как умышленно она обрезала историю на самом осторожном месте, где можно было уйти, не рискуя сердцем.

— Я… — начала она и провела пальцами по корешку книги. — Я закончила историю там, где мы разошлись, потому что была уверена: мы встретились в неправильный момент. Что если бы это случилось позже, когда мы оба были бы готовыми, собранными, идеальными…

— Так не бывает, — мягко перебил он. — Никто никогда не бывает готов. Вся жизнь — сплошной неподходящий момент.

Он раскрыл сборник на странице с ее рассказом и поднес ей ручку.

— Подпишешь? — спросил он. — Напишешь что-нибудь авторское, мудрое и жизнеутверждающее? Типа "все будет хорошо"?

Она взяла ручку. В голове крутилось тысяча фраз, от банальных до смешных. Но в итоге она медленно, выводя буквы, написала:

«Для того, кто однажды не был готов. Вдруг окажется, что это и есть лучшее время».

Он прочитал, поднял на нее глаза. В них не было уверенности, только честный страх и та самая усталость, что была в них два года назад. Но под всем этим — что-то еще. Готовность, не отшлифованная, не идеальная, но настоящая: как дом, в котором еще пахнет штукатуркой, но уже можно ночевать.

— Знаешь, — сказал он, — я тут подумал. Когда ты написала нас как вымышленных героев, а я прочитал нас как книгу, у нас практически не осталось способов притворяться, что это все не по-настоящему.

— Неловко получилось, — усмехнулась Лера. — Вселенная решила, что мы слишком аккуратно обошлись с этим "не готовы", и решила устроить открытый урок честности.

— У открытых уроков есть плюс, — сказал он. — На них можно выйти к доске второй раз.

Они стояли у входа в дом книги, среди людей, листавших новинки и обсуждавших литературу, и в этот момент город вдруг показался ей не таким уж и огромным. Скорее, как открытая книга, где кто-то недописал пару глав и оставил поля для заметок.

— Лера, — сказал он, — я не обещаю, что буду идеальным. Я по-прежнему буду путать планы, забывать выключать свет и все так же бояться, что не вывезу. Но если ты вдруг захочешь…

Он не успел договорить.

— Перестань, — перебила она. — Ты опять начинаешь со слов "я не готов". Давай попробуем в этот раз вообще ничего не обещать. Просто…

Она сделала шаг к нему совсем близко, так, что могла различить запах его кожи — смесь кофе, бумаги и чего-то теплого, домашнего.

— Просто останемся, — прошептала она. — Пока это все равно неподходящий момент, но уже наш.

Он улыбнулся — по-настоящему, широко, так, как она еще никогда не видела.

И вот в этот миг, когда казалось, что история наконец-то идет по другой траектории, чем в ее файле, в кармане у него завибрировал телефон. Он машинально глянул на экран — и побледнел.

— Все в порядке? — спросила она.

Он развернул к ней телефон. На экране мигало входящее сообщение от неизвестного номера:

«Константин, вы еще можете все изменить. Если вы сейчас уйдете от нее — история закончится так же, как в книге. Если останетесь — дальше текста нет. Никто не знает, чем это кончится».

Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Под текстом было прикреплено фото — скриншот ее рассказа, того самого диалога в баре. И подпись: «Автор: Валерия Г.».

— Это… чья-то глупая шутка, — выдохнула она. — Какой-то странный фанат…

— Номер не определяется, — тихо сказал он. — И…

Он показал ей еще одну деталь: время отправки.

Сообщение пришло две минуты назад.

До того, как она написала в книге: «Вдруг окажется, что это и есть лучшее время».

Они молча смотрели друг на друга, чувствуя, как мир на секунду пошатнулся, как плохо закрепленная перегородка.

— Похоже, — наконец произнес он, — кто-то очень хочет, чтобы мы снова убежали.

Лера взяла телефон из его рук и, не отводя от него взгляда, нажала на значок удаления. Сообщение исчезло, оставив после себя только дрожь в пальцах.

— Знаешь, — сказала она, — если это какая-то сила, которая умеет читать наши истории, она явно не понимает одной вещи.

— Какой? — хрипло спросил он.

— Что иногда самый страшный, самый неправильный момент — это единственный шанс написать что-то, чего еще никогда не было ни в одной книге.

Она протянула ему руку.

— Пойдем, — сказала. — У нас нет текста дальше. Не знаю, как ты, а я очень хочу посмотреть, что будет, когда закончится сценарий.

Он взял ее за руку. И в эту секунду они оба ясно поняли: самое страшное в их истории было не то, что они не готовы. А то, что кто-то — или что-то — очень старательно пытался удержать их в границах уже написанного конца.

Их сильнее всего пугало не неизвестное будущее, а то, что им предлагают прожить по второму кругу уже однажды выбранную трусость.

Впервые за долгое время Лера почувствовала не страх, а почти детское упрямство.

Если мир — книга, подумала она, сжимая его пальцы, то кто сказал, что автор всегда один?