Когда меня позвали в дом Тарасова, он был пуст странным, вывернутым наизнанку образом.

Не было хаоса. Не было следов борьбы. Воздух стоял плотный, пыльный и при этом вылизанный до блеска. Как музей, который закрыли на ночь, но забыли выключить свет.

Коллекционер исчез. Так сказала дочь. Так подтвердил домработник. Так записал дежурный в отделении, прежде чем положить заявление в нижний ящик и позвонить мне.

Я вошёл первым. За мной — капитан Гринёв с двумя оперативниками. Дочь, Лера, осталась в коридоре. У неё дрожали пальцы. Не от горя — от раздражения. Исчезновение отца сбило её график.

— Сначала кабинет, — сказал я.

Гринёв кивнул. Он меня не любил, но уважал мой процент раскрываемости. Комментарии держал при себе.

Кабинет Тарасова находился в глубине коридора. Дверь была приоткрыта.

Я толкнул её плечом и застыл.

Комната была квадратной. Стены — сплошные стеллажи. Пол — серый ковёр без пятен. На стеллажах — не фарфор, не монеты, не марки. Коробки. Одинаковые чёрные коробки без надписей. Сотни коробок.

Посреди комнаты — стол. На столе — лист бумаги, старый кнопочный телефон без сим-карты и шариковая ручка.

Я подошёл к листу.

Там было всего две строки:

ЕСЛИ ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО, ЗНАЧИТ, Я ИСЧЕЗ ПРАВИЛЬНО.

КЛЮЧ — В КОЛЛЕКЦИИ.

Подпись: «А.Т.» — аккуратная, уверенная. Настоящая.

— Он знал, что пропадёт, — хмыкнул Гринёв. — Сам себе квест устроил.

Я взял лист в перчатках, поднёс к свету. Ничего особенного. Обычная офисная бумага, обычные чернила.

— Фонарик, — сказал я.

Опер сунул мне ультрафиолетовый фонарь. Я выключил верхний свет, поводил лучом по бумаге. Пусто. На обратной стороне пусто тоже.

— Что-то ещё? — спросил Гринёв.

— Пока нет. Но он не из тех, кто пишет пафос ради пафоса. «Ключ — в коллекции» — значит, нужно смотреть сюда.

Я оглядел стеллажи.

Коробки стояли в идеальном порядке: по пять в ряд, по десять в колонну, от пола до потолка. Ни этикетки, ни номера, ни цветового кода.

— Лера, — позвал я из кабинета. — Подойдите.

Она появилась на пороге. Взгляд скользнул по коробкам, почти не задерживаясь.

— Что в них?

— Память, — сказала она. — Так он называл. Сувениры, фотографии, письма, всякий мусор. Он говорил, что собирает чужие жизни.

— Почему чужие?

— Продавали ему люди. Кто-то от нужды, кто-то от глупости. Он платил всегда слишком много. Говорил, что справедливо компенсирует потери.

Она качнула головой, будто отмахиваясь от старого спора.

— Он часто так пропадал? — спросил я.

— Нет. Мог уйти в свой кабинет на двое суток, но он всегда был дома. Сейчас его нет третьи сутки. Телефон недоступен. Камеры показывают, что он вышел из дома ночью через чёрный вход и не вернулся.

— Ушёл один?

— Судя по записи — да.

— И перед этим оставил записку.

Она пожала плечами:

— Ну… да. Такое в его стиле. Театральщина.

Театральщину я не любил. Но шифры любил.

— Мы заберём телефон, записку и пару коробок для анализа, — сказал я. — Остальное лучше не трогать.

— Забирайте всё, — отрезала Лера. — Мне это кладбище чужих вещей никогда не нравилось.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

— Симпатичная, — пробормотал Гринёв. — Но злая.

— Это не мешает ей говорить правду, — ответил я. — Давай камеры, допрос домработника и список недавних сделок коллекционера. Я пока посмотрю на его память.

Первая коробка

Для начала я выбрал коробку с правого нижнего угла стеллажа у окна. Никакой логики — просто точка отсчёта. Опер взял другую — с левого верхнего угла.

Внутри моей лежали: пачка старых билетов на электричку, засаленный кожаный ремень, дешёвые женские часы без стрелки минутной, фотография: трое подростков на крыше гаража, один держит в руке бутылку лимонада.

На обороте фотографии — аккуратным почерком: «Лето, когда мы ещё верили».

Я показал фото Гринёву.

— Романтик, — буркнул он. — Что в твоей?

— Это моя.

Опер с другой коробкой замер с раскрытым ртом:

— У меня тут… э… пачка рецептов, детский рисунок с кораблём, золотистый медальон.

— Что внутри медальона?

— Волосы. Чьи-то.

Я вернул его к делу:

— Смотри не на содержание, а на структуру. Есть ли что-то общее между коробками?

Мы проверили ещё пять штук.

В одной — письма, в другой — ключи от разных дверей, в третьей — связка пультов от старых телевизоров, в четвёртой — пачка неотправленных открыток с одинаковым видом моря.

Общего не было ничего.

— Может, нумерация скрыта, — предложил Гринёв. — Какая-то внутренняя система, надо спросить у дочери.

— Нельзя. Если он правда оставил шифр, система должна быть в самой коллекции, а не в голове у дочери. Иначе это не шифр.

Я сел за стол, положил записку перед собой, рядом — старый телефон.

Телефон включался, но не видел сеть — сим-карты не было. Память очистили. В «Сообщениях» пусто, в «Заметках» пусто. Только будильник, поставленный на 03:17 каждую ночь.

— У него был другой телефон? — крикнул я в коридор.

Лера высунулась:

— Конечно. Этот — его игрушка. Он покупал старые модели, разбирал, чинил. С ним можно было говорить часами, если вы ещё помните, что такое кнопки.

— У вас есть ещё такие телефоны?

— Полный ящик в кладовке. Можете забирать, если хотите.

Я вздохнул.

Шифр в коллекции. Коллекция — это не только коробки, но и предметы вне кабинета. Ящик старых телефонов вполне подходил.

Будильник в три семнадцать

Вечером того же дня я сидел у себя в конторе над распечатками логов камер. Гринёв был в отделе, мял протоколы допросов.

По камерам выходило, что в ночь исчезновения, в 03:17, Тарасов вышел из кабинета, спустился на кухню, налил себе воды, потом прошёл к чёрному ходу, постоял там минуту, посмотрел в темноту и вышел.

С собой ничего не нёс.

Камера во дворе показывала, как он доходит до ворот и исчезает в слепой зоне. Дальше — пустота. Ни одной внешней камеры по улице не было.

03:17. Будильник на старом телефоне. Он звонил каждую ночь, и каждую ночь Тарасов выходил на кухню, наливал воду, проверял двери и возвращался в кабинет. Ночь исчезновения отличалась только финальным выходом.

Я вернулся к записке.

ЕСЛИ ТЫ ЧИТАЕШЬ ЭТО, ЗНАЧИТ, Я ИСЧЕЗ ПРАВИЛЬНО.

КЛЮЧ — В КОЛЛЕКЦИИ.

Почему «правильно»? Куда он собирался исчезнуть и как можно сделать это «неправильно»?

Я разложил на столе: копию записки, фотографии содержимого десяти случайных коробок, список последних покупок коллекционера за полгода, отчёт по его банковским операциям.

Покупки были странные. Он покупал не предметы ценности, а истории. Человек приносил, например, старый кухонный нож, рассказывал, что этим ножом резали пироги в его семье двадцать лет, и что бабушка умерла на этой кухне. Тарасов слушал и платил как за антиквариат.

Он собирал не вещи, а связки «вещь-память».

Коллекция жизней.

Я отметил на листе бумаги все повторы. Ножи. Часы. Билеты. Письма. Ключи. Рисунки. Фотографии крыш. Фотографии воды.

В каждом типе предметов виделась логика, но общую картину я не видел.

Я позвонил Гринёву:

— Что по финансовой экспертизе?

— Всё чисто, — вздохнул он. — Никаких долгов, никаких выводов средств. Наоборот, пару месяцев назад он внезапно всё раздал благотворительным фондам, оставив себе минимум.

— «Исчез правильно», — повторил я. — Он подчищал хвосты. С женой у него как?

— Жена умерла три года назад. Рак. С тех пор он, говорят, замкнулся в коллекции.

— Клиенты? Недовольные продавцы?

— Никто не жалуется. Всем платил больше, чем просили. Улыбался, слушал истории, как психотерапевт, только за деньги в другую сторону.

— Хорошо. Тогда так: завтра я снова поеду к нему. Подключите вашего шифровальщика, пусть посмотрит на записку и на структуру коллекции.

— Думаешь, там прям шифр-шифр? Не просто блажь старика?

— Он не старик. Пятьдесят два. И это не блажь. Он готовился.

Комната памяти

На следующий день в кабинете коллекционера нас было уже четверо: я, Гринёв, молодой эксперт по цифровым и нецифровым шифрам по фамилии Терехов и Лера, которая отказалась уходить.

— Вам лучше не мешать, — сказал ей Гринёв.

— Это мой дом, — ответила она. — Я буду здесь.

Я не возражал. Иногда присутствие заинтересованного человека подсвечивает то, что мы сами не замечаем.

— Начнём с простого, — сказал Терехов, вертя в руках записку. — Стандартные замены букв, простые стеганографические штуки, вода, лимонный сок — всё это уже проверили?

— Лимон не пробовали, — признался я.

— Попробуем, — сказал он. — Но меня больше интересует фраза «ключ — в коллекции». Это указание на контекстный шифр. Без доступа к коллекции текст не раскроется.

— Контекст у нас весь вокруг, — заметил я. — Но он слишком большой.

— Тогда надо его сузить.

Мы разбились на пары. Я с Лерой стали снимать коробки и кратко фиксировать содержимое. Терехов с Гринёвым искали любые признаки группировки: положение коробок, повторяющиеся предметы, символы.

Через час комната больше напоминала склад, чем кабинет. Коробки стояли вдоль стен и посреди пола. На столе росла таблица: номер стеллажа, ряд, место, типы предметов.

— Смотрите, — сказал вдруг Терехов. — Повтор.

Он разложил перед нами три карточки с описанием.

Коробка А3-2: три билета на электричку, часы, фото крыши гаража, ремень.

Коробка D1-7: один билет на электричку, фото воды, ключ от подъезда, детский рисунок.

Коробка F5-4: четыре билета на электричку, нож, письмо.

— Билеты, — сказал он. — В каждой — билеты. Даты разные, направления разные. Но билеты — единственный предмет, который повторяется и в коробках у дальнего окна, и возле двери, и на среднем стеллаже.

Лера фыркнула:

— Он обожал поезда. Говорил, что жизнь — это перрон.

— Пусть, — отмахнулся Терехов. — Главное — на билетах есть что-то, что могло бы дать нам структуру. Номер поезда, дата, время отправления, номер вагона, места…

Он выстроил билеты из трёх коробок по датам. Потом по времени. Потом по номерам поездов.

— Ничего, — сказал он. — Либо выбор билетов случайный, либо система сложнее.

Я взял в руки фотографию крыши гаража. На обороте — та же надпись: «Лето, когда мы ещё верили».

— Вы знаете эту фразу? — спросил я Леру.

— Конечно. Это мама так говорила. Про их молодость. У них было фото на крыше, где они вместе. Но оно не здесь. Оно у меня в спальне.

— Можно посмотреть?

Она нахмурилась, но кивнула.

В спальне над столом висела рамка. Внутри — чёрно-белое фото: молодая женщина и мужчина, явно моложе Тарасова, сидят на краю крыши, ноги свисают вниз. У женщины в руках бутылка лимонада.

Тот же ракурс, что на фото из коробки, только другие лица.

На обороте рамки было написано: «Лето, когда мы ещё верили».

— Он повторял чужие сюжеты, — сказал я. — Копировал свои воспоминания в чужие коробки.

— Что это значит? — спросила Лера.

— Что он, возможно, использовал личные ассоциации как ключ.

Шифр с лицами

Мы вернулись в кабинет. Терехов уже разложил на столе несколько фотографий: крыши, вода, лица людей на вокзалах, пустые комнаты.

— Здесь есть ещё один паттерн, — сказал он. — Смотрите: на обороте каждой фотографии — фраза. Иногда дата. Иногда слово. Иногда одно и то же выражение. Я пробовал вытащить первую букву фраз, последнюю, складывать по датам — всё мимо.

— А если это не буквенный, а визуальный шифр? — предположил я. — Положение людей в кадре, направление взгляда, количество предметов.

Терехов кивнул.

— Мы можем потратить на это неделю, — заметил Гринёв. — А мужик тем временем будет валяться в кювете. Или уже где-то закопан.

— Если его убили, нам это шифровальное шоу не нужно, — сказал я. — Но тогда зачем он им? Денег нет. Ценных вещей почти нет. Только бумажный хлам и чужие истории.

Лера смотрела на нас, сжимая кулаки.

— Он не самоубийца, — вдруг сказала она. — Я знаю, вы думаете об этом. Он бы не ушёл тихо. Он всегда делал всё громко.

— Исчезновение — это довольно громко, — заметил я. — Особенно с запиской.

Она покачала головой:

— Он бы устроил шоу. Видеообращение. Трансляцию. Десять писем в редакции. А тут — одна сраная бумажка.

Её грубость была честной. Я отметил это.

— Значит, он боялся, что бумагу найдут не те? — предположил я. — Сделал шифр сложным. Слишком сложным.

— Или задумал что-то, что вышло из-под контроля, — вставил Терехов.

Он задумчиво вертел в пальцах один из билетов.

— Есть ещё одна идея, — сказал он. — Ночью. Будильник на 03:17. Может быть, это ключ к порядку обхода коллекции. Третья полка, первая колонна, седьмая коробка. И так по кругу. Мы можем попробовать симулировать его ночной маршрут по комнате. Если он каждую ночь делал одно и то же, это должно было отпечататься.

— Камеры в кабинете нет, — напомнил Гринёв.

— Тогда придётся думать, как он мог двигаться, — сказал я. — Но начнём с очевидного: третья полка, первая колонна, седьмая коробка.

Мы нашли её. Внутри лежали: паспорт неизвестного мне мужчины с просроченным сроком действия, пластиковая карта магазина, ключ от ячейки в камере хранения и записка на клочке бумаги: «Не забыть перекрыть воду».

— Вода, — сказал Терехов. — В три семнадцать он шёл на кухню пить воду. И записка про воду. Совпадение?

— Ненавижу это слово, — буркнул я. — Что на карте магазина?

— Обычная дисконтная, — сказал Гринёв, посмотрев. — Список покупок мы запросим через службу безопасности.

Ключ от камеры хранения лежал на ладони тяжело.

— Похоже на приглашение, — сказал я. — Гринёв, оформляй постановление. Нам нужна эта ячейка.

Ячейка

Станционный зал камеры хранения всегда пахнет пылью и разогретым железом. Даже если за окном снег.

Я ждал, пока дежурный проверит бумаги. Гринёв ходил вдоль рядов металлических ячеек, как вдоль строя подозреваемых.

— Вот эта, — сказал он, когда ключ подошёл.

Внутри лежала ещё одна чёрная коробка. Та же модель, что у Тарасова в кабинете.

— Ещё одна часть коллекции, — сказал я. — Он вынес её из дома. Почему?

Мы вскрыли коробку прямо там, под равнодушным взглядом дежурного.

Внутри был диктофон, аккуратно завернутый в платок, и сложенный лист бумаги.

На листе было написано:

ЕСЛИ ТЫ ДОШЁЛ ДО СЮДА, ЗНАЧИТ, ТЫ ЛЮБИШЬ РАССКАЗЫ ТАК ЖЕ, КАК Я.

НО ЭТОТ — ОСОБЕННЫЙ.

НАЖМИ «PLAY».

Подпись: «А.Т.»

— Ты уверен, что это безопасно? — спросил Гринёв.

— Если бы он хотел нас взорвать, он бы придумал что-то более остроумное, — ответил я и нажал кнопку.

Голос коллекционера

Голос на записи был ровным, без дрожи.

— Если вы слушаете это, — сказал он, — значит, вы уже были у меня дома. Видели мои коробки, мои чужие жизни. Наверное, вы думаете, что я сошёл с ума. Возможно.

Он тихо усмехнулся.

— Когда умирает кто-то близкий, — продолжил он, — мы хватаемся за вещи. За чашку на столе, за рубашку на стуле, за недопитый чай. Мы делаем из этого музей. Мы боимся выбросить. Потому что вместе с этим вылетит память.

Пауза.

— Я понял, что люди готовы продавать память. За деньги. За избавление от боли. За возможность перестать смотреть на старую кружку, в которой больше никогда не будет её кофе. Я предложил им сделку: я храню за них. Я коллекционирую их прошлое, а они идут дальше.

Я чувствовал, как у Гринёва напряглись плечи. Он никогда не любил философию.

— Но память липкая штука, — говорил дальше голос. — Она прилипает не только к тем, кто её отдал, но и к тому, кто её принял. Со временем я стал помнить не только свою жизнь, но и десятки чужих. Я путался в датах, в лицах, в именах. В моей голове рос архив, который никто не заказывал.

Он выдохнул в микрофон.

— Тогда я придумал коллекцию второго уровня. Я начал складывать не просто вещи, а истории. Я записывал каждую, кодировал в системе, которую понимал только я. Вы, вероятно, уже догадались, что расположение коробок — не случайно. В каждом предмете — точка входа в чью-то жизнь. А из этих точек можно собрать новый рассказ. Главный. Тот, который я не мог себе признать.

Пауза была длинной. На записи слышался лёгкий шорох — он, видимо, перекладывал какие-то бумаги.

— Этот рассказ — о человеке, который всегда приходит слишком поздно, — сказал он. — О том, кто ходит по чужим жизням, как по музею аварий, и каждый раз пытается собрать по обломкам, что же произошло. И каждый раз не успевает.

Я почувствовал, как в животе образовался тяжёлый ком.

— Я изучал такие истории, — продолжал голос. — Истории расследований. Исчезновений. Убийств. Пропавших. Я говорил с вдовами, с сиротами, с брошенными. Они рассказывали не только о тех, кто пропал, но и о том, кто искал. О людях в серых плащах, в дешёвых костюмах, с вечными блокнотами. О вас.

Гринёв бросил на меня странный взгляд.

— Я понял, что главная коллекция — это вы, — сказал Тарасов. — Те, кто по работе собирает чужие трагедии в папки. Те, кто вынужденно хранит память о том, чего никто не хочет помнить. Вы — невольные коллекционеры.

Я сжал диктофон крепче.

— Поэтому мой шифр адресован не полиции, не дочери, не прессе, — сказал он. — Он адресован одному человеку. Тому, кто умеет слушать истории так, как слушал я. Тому, кто не гонится за сенсацией, а ищет порядок в хламе. Тому, кто когда-то тоже пытался выбросить свою память и не смог.

На записи раздалось тихое перебирательное постукивание — кто-то стучал пальцами по столу.

— Ты уже догадался, да? — спросил голос. — Я знаю, что ты возьмёшься за это дело. У тебя просто нет выбора. Ты всегда берёшься за такие дела. Потому что это твой способ жить. Я тебя много лет собирал.

К горлу подступил холод.

— Я собирал газетные вырезки, отчёты о расследованиях, слухи, разговоры в барах, случайные признания. Там, где ты был рядом. Там, где ты приходил в самый конец истории и пытался её перевернуть. Я сложил эти куски так же, как складывал чужие кружки и ножи. Я сделал из тебя коробку.

На секунду мне показалось, что звук в диктофоне провалился. Но нет, запись шла.

— Твоя коробка — в третьем ряду слева, второй стеллаж, пятая позиция, — сказал голос. — Я знаю, что ты её уже почти нашёл. Ты всегда идёшь от углов к центру.

Гринёв молча посмотрел на меня.

— Открой её, — сказал Тарасов. — А потом дослушай запись до конца.

Моя коробка

Мы поехали обратно молча.

Лера ждала нас в коридоре. Я прошёл мимо, не глядя. В кабинете было душно.

Я нашёл третий ряд слева, второй стеллаж, пятую позицию. Коробка ничем не отличалась от остальных. Чёрная. Пыльная.

Открыл.

Внутри лежали: газетные вырезки с заголовками про раскрытые и нераскрытые дела, в которых фигурировала моя фамилия; фотография меня самого, сделанная где-то со спины, когда я стою у ларька с кофе; копия протокола моего первого дела в уголовном розыске; ксерокопия свидетельства о смерти моей жены. И ещё одна фотография — старая, выцветшая, где мы вдвоём с ней сидим на скамейке у фонтана.

На обороте было написано: «Лето, когда он ещё верил».

Я сел.

Гринёв стоял у двери, не решаясь подойти.

— Ты знал, что он за тобой следил? — тихо спросил он.

— Нет, — ответил я. — Но теперь понимаю, почему он платил столько за рассказы.

Я снова нажал «Play».

— Если ты сейчас держишь в руках свои куски, — говорил голос, — не злись. Я не хотел вторгаться. Я хотел помочь тебе увидеть, что твоя жизнь ничем не отличается от тех, которые ты расследуешь. Ты тоже исчез.

Я стиснул зубы.

— После её смерти ты перестал быть собой, — продолжал он. — Ты превратился в функцию. В механизм, который реагирует на сигнал бедствия. Я это увидел, когда мы впервые встретились.

Я попытался вспомнить. Встретились? Когда?

— Да-да, — сказал голос. — Ты не помнишь. Это нормально. Ты был занят своим горем. Тогда я предложил тебе сделку. Ты согласился, хотя думаешь, что никогда бы на такое не пошёл. Я купил часть твоей памяти.

В кабинете стало очень тихо. Даже за окном.

— Ты принёс мне коробку с вещами, — говорил он. — Кружку, в которой она пила кофе. Шарф, в который она куталась в ноябре. Билет в кино, на сеанс, откуда вы ушли посреди, потому что она расплакалась на рекламе. Ты сказал, что не можешь больше на это смотреть. Что каждый предмет — нож.

Картинки всплывали медленно, как из мутной воды. Я вспомнил ночь, когда в его дом впервые привёз пакеты. Ночь, когда решил выкинуть всё её. Ночь, когда постучал не в тот подъезд.

Или в тот?

— Я предложил тебе: я буду хранить, — говорил он. — Ты забудешь. Не полностью, нет. Но остроту. Детали. Запахи. Слова. Взамен ты возьмёшься за одно моё дело, когда придёт время. И ты согласился. Ты сказал: «Лишь бы не помнить, как она кашляла по ночам».

Я сжал кулаки так, что захрустели суставы.

— Я не маг и не гипнотизёр, — продолжал голос. — Я просто дал тебе место, куда можно было сложить эти вещи. Ты сам вынул у себя из головы. Сам положил. Сам забыл. Память любит ритуалы. Если переносишь что-то в коробку, мозг считает это закрытым.

Диктофон чуть потрескивал.

— Но забывание имеет цену, — сказал он. — Ты потерял не только боль, но и себя. То, что осталось, превратилось в механизм. Тебе стало легче смотреть на чужие трагедии, чем на свою пустоту. Ты стал идеальным детективом. Беспристрастным. Эффективным. Холодным.

Лера стояла на пороге, бледная.

— Я долго думал, имею ли право вмешиваться дальше, — говорил голос. — Потом понял: если я ничего не сделаю, моя коллекция так и сгниёт в коробках. А твоя жизнь так и закончится в чьём-то протоколе как «неустановленная причина ухода в себя».

Он усмехнулся устало.

— Поэтому я устроил это исчезновение, — сказал он. — Я ушёл «правильно», то есть так, чтобы у тебя не осталось выбора, кроме как вспомнить сделку. Рассмотреть свою собственную коробку. Понять, что ты уже однажды согласился забыть. И решить, хочешь ли ты жить дальше так же.

Я ограничил список тех, кто сможет добраться до шифра. Тебя позвали не случайно. Я оставил правильные зацепки. Я изучил твою логику расследований. Я составил сценарий так, чтобы ты пришёл сюда, в мой кабинет, и открыл именно эту коробку. Ты сейчас на развилке.

Голос стал мягче.

— Сейчас ты можешь произнести вслух, что это всё бред, — сказал он. — Ты можешь отнести найденные тобой факты в папку «странное, но юридически незначимое» и уйти. Ты можешь продолжить жизнь механизма, который собирает чужие осколки, избегая своих.

Пауза.

— Либо ты можешь сделать то, на что не решался раньше: открыть все коробки, в которых лежит твоя память. Не только у меня здесь. В твоей квартире. В твоём офисе. В твоей голове. И вернуть себе всё. С болью. С кашлем. С запахом её кофе.

Меня вытолкнули из кресла собственные ноги. Я подошёл к стеллажу, где стояли коробки с надписями, которые раньше не замечал. На боках у некоторых были едва заметные царапины, складывающиеся в мою фамилию.

— Я знал, что ты заметишь, — сказал голос. — Я не мог не оставить подсказку. Коллекционеры всегда переоценивают свою хитрость.

Тихий смешок.

— Я не собираюсь возвращаться, — спокойно произнёс он. — Не ищи моего тела, ты всё равно его не найдёшь. Это не твоя задача. Твоя задача — закончить своё расследование, которое ты начал много лет назад и бросил на полпути. Расследование собственного исчезновения.

Диктофон щёлкнул. Запись оборвалась.

Финал, которого не было в протоколе

В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как в коридоре за стеной капает кран.

— Это что вообще было? — наконец выдохнул Гринёв. — Он… он что, тебя… купил?

— Нет, — ответил я. — Я сам себя продал.

Лера смотрела на меня. В её взгляде не было ни обвинения, ни жалости. Только странное понимание, будто она давно знала, что коллекция отца — не про вещи.

— Вы будете его искать? — спросила она.

Я посмотрел на коробки с царапинами.

— Официально — да, — сказал я. — У нас есть исчезнувший гражданин, оставивший шифр. Официально я обязан его найти.

— А неофициально?

Я взял первую коробку с моей фамилией. Внутри лежали её письма, которые я считал сгоревшими, чек из кафе, где мы поссорились в последний раз, обрывок салфетки с её почерком: «Купи хлеб».

Сердце вздрогнуло.

— Неофициально, — сказал я, — у меня другое дело. Висит уже много лет. Без номера. Без заведения. Без срока давности.

Я положил коробку на стол.

— Какое? — спросил Гринёв.

Я посмотрел на него и понял, что впервые за долгое время хочу сказать правду вслух.

— Дело о собственном исчезновении, — ответил я. — И о том, кто за него заплатил.

В его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения, но я уже отворачивался.

Я взял диктофон, перемотал запись к середине, где он говорил о сделке. Слушал снова и снова, пока интонации, слова, паузы не легли в голову, как новый шифр, который ещё только предстоит распознать.

Я вдруг понял, что шокирующее в этой истории не исчезновение коллекционера. Шокирующим было то, что настоящим пропавшим числился я. И что всё расследование, которое я якобы вёл, было всего лишь тщательно поставленной реконструкцией моего собственного преступления против себя.

Преступление без статьи. Без тела. Без свидетелей.

Только с одной вещдоковой — коробкой, полной памяти, которую я добровольно сдал на хранение.

И с коллекционером, который исчез так, как мечтал исчезнуть я — без следа, без объяснений, оставив только шифр.

Разница была в том, что он сделал это осознанно. А я — нет.

Я выключил диктофон, положил его в карман и повернулся к коробкам.

— С чего начнёте? — спросила Лера.

— С самого страшного, — сказал я. — С того, чего больше всего не хочу вспоминать.

Она кивнула.

— Я помогу, — сказала она. — Отец бы этого хотел.

Я посмотрел на стеллажи.

Расследование, ради которого меня позвали, внезапно стало лишь прологом. Исчезновение коллекционера, зашифрованное послание, ячейка на вокзале — всё это было тщательно продуманной декорацией. Настоящее дело только начиналось, и в нём не было номера статьи.

Там был только один подозреваемый.

Я.