Когда в городе рушится очередной небоскрёб, по телевизору говорят о жертвах, о спасённых, о Мстителях. Меня там никогда не бывает. Я в этот момент обычно стою у окна и мысленно прикидываю, сколько стекла снова придётся менять в подъезде.

Меня зовут Лёва, тридцать три, холост, бухгалтер в маленькой логистической фирме, дом через дорогу от башни, которую теперь все по привычке называют «старой башней Старка». Когда её переоборудовали, журналисты потянулись в другой конец города, к новому комплексу, а мы остались тут — с призраком бывшей славы, с пустой крышей, куда всё равно иногда садятся странные корабли ночью.

Я не фанат. Не антифанат. Я просто усталый человек, который живёт слишком близко к эпицентру чужих подвигов.

Вечером, когда гудят машины скорой, я выключаю новости. Наливаю чай, смотрю в окно. На кухонном подоконнике у меня стоит кактус с неровной колючкой — она торчит в сторону башни, как будто упрямо на неё показывает. Я однажды заметил это и усмехнулся. Теперь иногда здороваюсь с ним вслух:

— Ну что, Колин, опять фейерверк?

Да, я дал ему имя. Имя я придумал случайно — увидел в интернете фото актёра, который играл какого-то второстепенного агента, и почему-то решил: «Колин». Смешно, но к этому имени я привязался гораздо сильнее, чем к большинству людей вокруг.

Люди меняются. Съезжают. Исчезают. Тут это норма. Когда рядом живут герои, вокруг них всё течёт быстрее. Только я будто застрял.

Хроника мелких последствий

Первый раз я увидел Железного человека, когда опоздал на работу. Я выбежал на улицу, потому что услышал визг — не автомобильный, человеческий. На перекрёстке уже лежала перевёрнутая машина, из которой воняло бензином. В небе мелькнула красно-золотая вспышка, и кто-то сбил меня с ног. Я ударился затылком о бордюр, увидел полоску неба между домами, и в ней — крошечную точку доспехов, тающих на высоте.

Потом приехали репортёры. Они снимали машину, истерящую женщину, серию царапин на асфальте. Меня, сидящего у стены с окровавленной рукой, никто не заметил. У меня даже интервью не взяли. Я тогда впервые почувствовал странное: будто весь мир поставлен в фокус, а я — лёгкая размазанная тень в углу кадра.

Мама по телефону сказала, что это даже хорошо: «Меньше шума, Лёвочка, живи тихо». Но жить тихо, когда на крыше напротив садится инопланетный корабль, — это как пытаться спать, когда в комнате кто-то громко дышит.

С тех пор моя жизнь стала измеряться не только квартальными отчётами, а ещё и типами разрушений. Если гремело в центре, я знал: завтра будут задержки с доставками. Если шло что-то в новостях о «космической угрозе», надо было пополнять дома запас воды. Если в небе вспыхивало что-то на уровне верхних этажей — можно было ждать, что ночью отключат свет.

Я научился различать звуки. Гул реактивной тяги от обычных самолётов. Рев техно-двигателей, которые используют герои. Треск порталов. Это не шутка — треск. Как будто рвут мокрую ткань. Иногда я просыпался от этого звука и какое-то время стоял у окна, пока жёлтые круги света не схлопывались, унося с собой крики и яркие силуэты.

На работе обо всём этом говорили так, словно обсуждали погоду.

— Видели вчера этого паука? — спрашивал Сэм, наш логист, который вечно ел лапшу из стаканчика.

— Ага, — отвечала бухгалтерша Мари, — если бы они меньше прыгали по домам, у нас бы меньше жаловались на срыв поставок.

Я молчал. Про себя я называл это «синдром соседства»: чем ближе ты живёшь, тем меньше тебе интересно.

Небольшие сбои

Иногда, однако, происходило что-то… другое. Не большое, не героическое. Просто странное.

Однажды я вернулся домой и понял, что домофонный код поменялся. Я машинально набрал привычную комбинацию — не сработало. Соседка с пятого, миссис Родригес, отперла дверь ключом и удивлённо на меня посмотрела:

— Лев, а вы чего стоите? Вы же вчера новый код записывали.

Я не записывал. Я даже не помнил, чтобы меня кто-то о нём предупреждал. Пока я поднимался по лестнице, ощущение лёгкой неловкости сменилось холодной пустотой где-то под грудиной. В квартире всё было на месте. Но… зубная щётка лежала не слева от крана, как всегда, а справа. Пульт от телевизора — не на столе, а на подоконнике. Батарейки в часах были свежие, хотя я месяцами откладывал их замену.

Я списал это на свою забывчивость. На стресс. На то, что в последнее время засыпал под вой сирен и просыпался от новостей о том, как очередной титан пытался уничтожить половину Вселенной.

Тогда же появились провалы. Незначительные, но упрямые. Я приходил на работу и обнаруживал в папке отчёт, который, судя по дате и подписи, делал я. Но помнил, как накануне весь вечер читал статью о пришельцах и пил чай. Или просыпался в другой позе, чем засыпал. Телефон показывал пропущенные звонки от людей, чьих номеров я, казалось, никогда не видел.

— Ты просто выгорел, — сказал Сэм, когда я пожаловался. — Тебе бы в отпуск. Куда-нибудь без порталов и костюмов.

Я кивнул. Но в отпуск так и не ушёл. На линии горизонта над городом уже крепло новое сияние, и в нём угадывалась очередная битва. Уезжать казалось чем-то вроде предательства: если уж мне назначено жить здесь, надо просто терпеть.

Зелёная дверь

В тот день всё началось с абсолютно бытовой истории. Я опоздал на автобус и решил пройтись пешком. Небо было хмурым, предгрозовым, воздух густым, как перед долгой очередью в поликлинике.

На перекрёстке, где раньше стоял старый книжный, теперь красовалось модное кафе. Вместо витрины — панорамное стекло. Я поймал своё отражение: мятая серая рубашка, усталое лицо, синяки под глазами.

За моей спиной, в отражении, вдруг проскользнуло нечто. Как будто кто-то в оранжево-коричневом плаще прошёл по самому краю. Я обернулся — пусто. Только зелёная дверь, которой раньше не было, между кафе и закрытым салоном красоты.

Это была странная дверь. Узкая, из матового металла, без ручки. На уровне глаз — символ, похожий на стилизованные песочные часы. Я сделал шаг ближе. Не знаю зачем. Внутри всё сжалось, как при приближении к краю крыши.

— Туда лучше не заходить, — сказал кто-то справа.

Я вздрогнул. Рядом стоял худой парень в толстовке, с наушниками, сброшенными на шею. Лицо показалось смутно знакомым, но в этом городе многие похожи друг на друга.

— Я и не собирался, — соврал я.

Парень кивнул и взглянул на зелёную дверь так, как люди смотрят на травмирующие новости: с привычной усталостью и лёгким интересом.

— Странно, — пробормотал он. — Её опять видно.

— Опять? — переспросил я, но он уже поправлял рюкзак и отходил.

— Удачного дня, — бросил он через плечо.

Я простоял ещё минуту. Дверь громко молчала. На неё не падали тени от проходящих людей. Казалось, что тротуар чуть-чуть изгибается вокруг, как вода вокруг камня.

Я всё-таки пошёл дальше. На работу я пришёл с лёгкой головной болью и ощущением, что пропустил какую-то реплику в диалоге, от которой зависела вся сцена.

Кадр за кадром

После зелёной двери провалы стали другими. Не как забытые мелочи, а как вырезанные куски фильма.

Однажды я обнаружил в телефоне фото себя самого на фоне разрушенной улицы. Вдалеке, в дыму, мелькала фигура, похожая на Капитана Америку. Я стоял ближе к объективу, чуть повернув голову, как будто слушал кого-то слева. Я не помнил ни улицы, ни того дня, ни звука взрывов, которые заведомо должны были там быть.

В другой раз я проснулся от того, что сильно болела рука. На запястье красовался свежий синяк, почти идеальной круглой формы, как будто кто-то сжал руку слишком крепко. Поднося её к свету, я заметил слабый золотистый оттенок вокруг. Спустя пару часов он исчез, как будто его и не было.

Я начал записывать. Маленький чёрный блокнот с датами и фактами: «11 апреля — новый код домофона. Не помню. 20 апреля — фото на разрушенной улице. 4 мая — зелёная дверь». Мне хотелось поймать логику там, где её могло и не быть.

Вечерами я блуждал по интернету, не доходя до форумов заговорщиков, но задерживаясь на рассказах очевидцев. Там было всё: и порталы, открывшиеся в спальне, и люди, исчезнувшие на пять лет, и те, кто вернулся, найдя на своём месте другие семьи. На фоне этого мои мелкие странности казались жалким эхо.

И всё же внутри росло чувство, что я не просто сосед героев. Что-то во мне было как-то… привязано к ним. Не эмоционально — я не вешал постеры на стены. Физически. Как будто каждый раз, когда они спасали мир, кто-то невидимый слегка толкал меня плечом, чтобы убедиться, что я ещё здесь.

Люди в оранжевом

С людьми в оранжевых плащах я столкнулся ночью. Буквально.

Был дождь. Сильный, с ветром, который гонял мусор по улице. Я возвращался из круглосуточного супермаркета с пакетом молока и хлебом, когда свет вдруг дёрнулся. Лампочки вдоль дороги мигнули разом, будто моргнули.

И на углу моего дома стояли они. Двое. Плащи с высокими воротниками, тяжёлые медальоны на груди. Один держал в руках что-то вроде светящегося кольца, внутри которого свивалась тугая зелёная нить.

— Простите, — выдохнул я, — вы… заблудились?

Они не удивились, что я их вижу. Один только чуть приподнял бровь.

— Нет, — ответил он. Голос был как сухая бумага. — А вы… опять вышли не в то время.

Я открыл рот, чтобы переспросить. В этот момент мир, кажется, развернули на пару градусов. Звук дождя на секунду исчез. Лампочки вспыхнули ярче, чем возможно. Моё сердце забилось так, будто его кто-то подтолкнул изнутри ладонью.

— Ещё один срыв, — тихо сказал второй. — Надо сообщить магистру.

Я хотел спросить, что происходит. В горле сухо скребло, язык не слушался. Мне казалось, что воздух стал вязким. Я сделал шаг вперёд, пакет с молоком качнулся в руке.

— Лев, — произнёс первый, — мы ещё вернёмся. Вспомните это как сон.

Мир снова мигнул. Я моргнул в такт.

Стою под подъездом. Дождя нет. Пакета в руке нет. Передо мной — закрытая дверь. В небе тихо. Только далёкий гул машин.

Я посмотрел на часы. Прошло семь минут с тех пор, как я вышел из супермаркета. Я не купил хлеб. Не прошёл по той улице. По крайней мере, так утверждали мои ноги: они были сухими.

В тот вечер я долго сидел на кухне в темноте. Лампа над столом давала жёлтый круг света, за которым начинались мягкие, знакомые тени. Я пытался как-то рационализировать произошедшее. Усталость, микросон, ассоциации. Но внутри всё сильнее звенела мысль, которую я боялся допустить: со мной делают что-то, о чём я не знаю.

Город, который видит не всех

Когда ты живёшь рядом с героями, ты привыкаешь к мысли, что не всё зависит от тебя. Они решают, кто выживет, кому дотянутся руки. Ты смиряешься, что твоё имя никогда не прозвучит в сводках, и это даже неплохо.

Но со временем я начал замечать другое: иногда и я не принадлежал себе. Как будто кто-то тихо переставлял меня, как фигуру на шахматной доске, а потом говорил: «Сиди и думай, что так и было».

Я стал избегать мест, где чаще всего появлялись герои. Обходил районы, где открывались порталы. Каждое утро проверял свою квартиру: щётка слева, пульт на столе, кактус Колин — с колючкой, направленной к башне.

Однажды я заметил, что колючка смотрит не на башню, а немного вправо. На пустое место между домами.

Я не успокоился, пока не вышел на улицу и не посмотрел с того же ракурса. Между домами, куда указывала воображаемая линия от колючки, висел в небе еле заметный отблеск — как след от осколка стекла. Он дрожал, мерцал, и если всматриваться достаточно долго, внутри можно было различить крошечные золотые искры.

— Хватит, — сказал я вслух. — Хватит.

Прохожая женщина оглянулась, но тут же отвернулась. Её собака, наоборот, уставилась на меня и тихо зарычала.

В ту ночь я не спал. Сердце колотилось, мысли бежали по кругу. В три часа я всё-таки встал, оделся и вышел. Во дворе было тихо. Фонари освещали асфальт ровными пятнами. Башня через дорогу темнела, как старая декорация.

Я шёл, не очень представляя, куда. Ноги сами вывели меня к перекрёстку с тем кафе. Там, где я впервые увидел зелёную дверь.

Её не было.

На её месте — стена, выкрашенная грубой серой краской. Я провёл по ней ладонью. Гладко. Холодно.

— Она появляется, когда система даёт сбой, — раздался за спиной знакомый сухой голос.

Я обернулся. Передо мной снова стояли двое в оранжевых плащах. На этот раз они не пытались спрятаться в тени.

— Какая система? — спросил я.

Один из них — тот, что держал раньше светящееся кольцо, — внимательно посмотрел на меня.

— Та, что держит эту реальность в относительном порядке, — сказал он. — Та, благодаря которой твои герои успевают быть в трёх местах сразу. Та, что стирает лишние линии.

— Какие линии? — я ощущал, как ладони потеют.

— Те, где всё идёт не так, — вмешался второй. — Плохие развилки. Лишние варианты. Лишние люди.

Он сказал это спокойно, без жестокости. Как врач, который объясняет механизм действия таблетки.

— А я? — спросил я. — Я кто?

Первый поднял руку. В воздухе между нами зажглась крошечная зелёная искра, превратилась в клубок линий. Я увидел… себя. Или кого-то на меня похожего. На руке — окровавленная повязка. На лице — ужас. Сзади рушился дом, в небе летели осколки. Я протягивал руку вперёд, к чьему-то силуэту в красном плаще.

Картинка сменилась. Я стою в каком-то зале, полукругом — люди в разноцветных костюмах. Они спорят. Я пытаюсь что-то доказать, размахиваю руками. Кто-то в металлической маске смотрит на меня с усталой насмешкой. Я чувствую, как внутри всё сжимается от стыда, который не мой, но словно давно знакомый.

Ещё кадр. Я в другой одежде, с седыми висками, держу в руках тот же блокнот, только исписанный до последней страницы. Передо мной — зелёная дверь. Я улыбаюсь, как человек, который наконец-то нашёл выход.

Клубок линий вспыхнул и схлопнулся.

— Это… что? — прошептал я.

— Возможности, — ответил первый. — Линии, которые были. Или могли быть. Которые приходилось стирать, чтобы ваши герои могли сделать свои выборы.

— Странно, — добавил второй. — Обычно ты не помнишь.

— Не помню что? — спросил я. Голос сорвался.

Первый посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни злорадства. Только усталость.

— То, что ты один из тех, кого стирали чаще других, — сказал он. — Ты слишком часто оказывался не там, где планировалось. Слишком часто вмешивался, не желая того. Твои развилки приводили к последствиям, которые ломали остальную картину.

Мир вокруг будто отодвинулся. Я слышал свои вдохи — короткие, неровные. В груди поднимался смех, близкий к истерике.

— Вы хотите сказать… — выдавил я. — Что я… важен?

Он покачал головой.

— Ты — удобный, — спокойно произнёс он. — Ты — человек, который всегда был на границе. Не герой, не злодей. Не слишком заметный, но всегда там, где что-то происходило. Тебя легче всего было двигать. Легче всего было обнулять.

Я вспомнил синяки, провалы, новые коды, фото на незнакомой улице. Вспомнил, как много раз говорил себе: «Наверное, я просто забывчивый». Как обижался на то, что мир меня не замечает.

— Сколько… — губы еле двигались. — Сколько раз?

Второй пожал плечами.

— Для нас это не счёт, — сказал он. — Для тебя — десятки. Может, сотни. Ты жил. Умирал. Спасал. Предавал. Был спасён. И каждый раз линия оказывалась не той, какой «должна». И мы возвращали всё к исходному.

— К какому исходному? — прошептал я.

Первый кивнул на мою домовую улицу, на потускневшую башню через дорогу.

— К этой квартире, к этой работе, к этому кактусу на подоконнике, — перечислил он. — К жизни, в которой ты уверен, что никогда ни во что не вмешивался.

Я почувствовал, как подгибаются колени. Присел прямо на тротуар. Асфальт был шершавым и холодным. Мне вдруг сильно захотелось позвонить маме. Спросить, не казалось ли ей, что у меня иной голос в детстве. Что я иногда говорил о вещах, которых ещё не было.

— Зачем вы мне это говорите? — наконец спросил я.

Первый замолчал. Ветер шевелил края его плаща. Далеко гудела одинокая машина.

— Потому что в этот раз мы не успели, — тихо сказал он. — Зелёная дверь появилась слишком рано. Ты увидел слишком много. И… кто-то из магистров считает, что постоянное стирание одной и той же души — не лучшая стратегия.

— А кто-то другой считает, что это необходимо, — сухо добавил второй.

Между ними на мгновение будто проскочила искра — не магическая, человеческая: спор, несогласие.

— Что будет теперь? — спросил я.

Первый опустился на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

— У тебя, — сказал он, — есть редкий вариант. Ты можешь остаться. В этой жизни. В этом варианте. Мы больше не будем тебя «двигать». Ты забудешь часть сказанного. Не всё. Ровно столько, чтобы можно было жить.

— А второй вариант? — спросил я. Внутри уже знали, что он есть.

Его взгляд на секунду смягчился.

— Пройти через зелёную дверь, — ответил он. — И наконец вспомнить всё.

— И что тогда? — почти прошептал я.

— Тогда ты перестанешь быть обычным человеком, живущим рядом с героями, — сказал он. — Ты станешь тем, кто знает, сколько раз они уже проигрывали и как часто всё приходилось отматывать. Будешь помнить каждый сценарий. Каждую смерть. Свою и их.

— И что я буду с этим делать? — спросил я. Голос сорвался.

— Это решает тот, кто выходит, — вмешался второй. — Иногда такие, как ты, становились нашими. Иногда… ломались.

Город вокруг нас был тот же самый: вывески, витрины, мокрый асфальт. Где-то мяукнула кошка. Но ощущение было, будто я стою на краю чего-то невидимого.

— Время? — спросил второй.

— Время, — кивнул первый.

Стена, где днём не было ничего, слегка дрогнула. На ней вспыхнула тонкая вертикальная линия, расширилась, превратилась в дверь. Ту самую зелёную, лишённую ручки. От неё повеяло холодом и… странным знакомым теплом, как от старых фотографий.

— Если войдёшь, — сказал первый, — пути назад нет. Никакого обнуления. Никакой тихой квартиры. Только правда. Со всеми её слоями.

— Если останешься, — добавил второй, — завтра ты проснёшься, пойдёшь на работу, купишь хлеб. Будешь иногда чувствовать, что что-то не так, но не сможешь это сформулировать. И проживёшь свою жизнь как миллионы других.

Я поднялся. Ноги дрожали. Я посмотрел на башню через дорогу. На тёмные окна, за которыми когда-то кипели судьбоносные решения. На небо, где больше не светились порталы — по крайней мере, сейчас.

Я подумал о том, как много раз, возможно, уже делал этот выбор. Проходил через эту дверь. Или отворачивался. Возможно, я уже стоял здесь сотни раз. И каждый раз кто-то решал за меня, что лучше «для картины мира».

Сейчас, впервые, мне казалось, что выбор действительно мой.

Я сделал шаг к двери. Пальцы невольно сжались в кулаки.

— Подожди, — вдруг сказал первый.

В его голосе впервые за всё время проскользнула эмоция — неуверенность.

— Есть ещё один нюанс, — продолжил он. — Тот, кто проходит, больше не может оставаться просто зрителем. Ты не сможешь просто «знать» и не влиять. Уже самим фактом памяти ты меняешь расстановку. Поэтому… в следующий раз, когда герои будут стоять перед выбором, ты окажешься не рядом. Ты окажешься в центре.

— И что? Я стану героем? — в моём голосе прозвучала неожиданная насмешка.

— Нет, — мягко ответил он. — Ты станешь тем, кто знает все их слабости. Все их страхи. Все их прошлые ошибки. И очень легко из такого знания вырастает не геройство, а нечто гораздо более опасное.

Меня передёрнуло.

— Вы боитесь, что я стану… злодеем? — спросил я.

Второй усмехнулся краем губ.

— Мы не называем их так, — сказал он. — Но да. Каждый, кто выходит за пределы, несёт риск. И каждый раз, когда такой, как ты, выбирал дверь, нам потом приходилось иметь дело с последствиями.

— Так я уже… — начал я и осёкся.

Первый кивнул.

— Ты уже выбирал её, — тихо сказал он. — Не один раз. И каждый раз твоя линия уводила мир туда, откуда приходилось возвращать. Ты был героем в нескольких из них. Был тем, кого потом боялись на других. Был тем, кто стоял в этом городе и говорил: «Хватит оглядываться на аудиторию, давайте играть по-настоящему».

Он сделал паузу.

— Каждый раз мы тебя возвращали, — добавил он. — В отчётность, в кактус, в забытые покупки.

Я смотрел на зелёный прямоугольник двери и вдруг понял самое страшное. Не то, что со мной манипулировали. Не то, что я был лишней деталью чужих сюжетов. А то, что часть меня… благодарна им.

Благодарна за то, что меня снова и снова делали обычным. Обречённым на маленькие тревоги. Лишённым знания о том, сколько раз мир уже ломался из-за моих желаний «вмешаться».

В груди поднималась тошнота и кривой, почти болезненный смех.

— Значит, — сказал я, — самый безопасный для всех вариант — если я просто останусь тем, кем есть.

— Для всех, да, — ответил второй.

— А для меня? — спросил я.

Они не ответили.

Я сделал шаг назад от двери. Потом ещё один. Сердце стучало где-то в горле. Глаза жгло.

— Закрывайте, — сказал я.

Первый медленно выдохнул. Поднял руку. Зелёный свет в очертаниях двери дрогнул.

— Ты уверен? — спросил он, хотя ответ уже был очевиден.

Я хотел сказать: «Да». Но вместо этого из меня вырвалось другое.

— У меня кактус дома, — хрипло проговорил я. — Ему нормально, что он не знает, сколько раз его пересаживали.

Дверь медленно начала исчезать. Зелёный свет стянулся в тонкую линию, потом — в точку. Я поймал себя на том, что тяну к ней руку, как к последней сигарете. Но пальцы сжались в кулак.

Через секунду на стене снова была только серая краска.

— Ты забудешь часть, — повторил первый. — Но не всё. Останется… ощущение.

— Этого достаточно, — сказал я.

— Для чего? — спросил второй.

Я пожал плечами.

— Чтобы не обижаться, — ответил я. — Когда мир снова меня не заметит.

Они посмотрели друг на друга, потом — на меня. В их взгляде мелькнула странная смесь уважения и жалости.

— Мы будем рядом, — сказал первый. — На случай, если система ещё раз даст сбой.

— И на случай, если ты передумаешь, — добавил второй.

Я хотел ответить, но в этот момент воздух снова дёрнулся. Свет фонарей моргнул. На секунду всё вокруг замерло — капли дождя, которых уже не было, звук далёкой машины. Потом мир продолжил своё движение, как фильм после короткой паузы.

Я стоял один у стены. Серой, ровной. Никаких дверей. В руке у меня оказался пакет с молоком и хлебом, тяжёлый, влажный от конденсата.

Я моргнул. Голова слегка кружилась.

«Странно, — подумал я. — Я же вроде шёл домой… по другой улице?»

Мысль ускользнула, как рыбка между пальцами. Я пожал плечами и пошёл к своему подъезду. Завтра на работе будут новые отчёты. Вечером, возможно, снова запылает небо над городом, и по телевизору расскажут про очередную победу тех, чьи имена все знают наизусть.

Я приду домой, налью себе чай, посмотрю на башню через дорогу. Поправлю кактус, у которого колючка почему-то упорно смотрит куда-то чуть правее, чем нужно. Улыбнусь, сам не зная почему.

И где-то очень глубоко, на той глубине, где память уже не различает, что было «по-настоящему», а что — всего лишь вариантом, останется тонкое знание: если герои в этом мире до сих пор живы, возможно, это ещё и потому, что один обычный человек однажды решил остаться незаметным.

И это, пожалуй, самая странная суперспособность, о которой они никогда не узнают.