Ночь пахла железом.

Не свежей кровью, не мокрой ржавчиной на копьях, а именно железом — холодным, тугим, как чужой взгляд на затылке. Этот запах просачивался в горло, будто я медленно глотал собственный шлем.

Я стоял у стены, спиной к шершавому камню, и слушал, как в замке дышат люди. За толстыми стенами — тихие шаги, редкие кашли, сонные ругательства. Над головой — глухой, вязкий вой ветра, натыкающегося на зубцы башен. Где-то в глубине двора дрожали цепи — старая вывеска у кузни билaсь о камень, как пойманная птица.

Я знал это все так, будто прожил здесь жизнь. Но если попытаться вспомнить, как я вообще оказался в этом дворе, воспоминания рассыпались, как пепел. Я помнил только, что у меня нет имени.

И что это почему-то правильно.

Рука привычно легла на эфес меча. Кожа перчатки шуршала по потемневшей от времени коже рукояти. Я каждый раз удивлялся: меч был как продолжение руки, будто мы прожили вместе добрую десятку лет. Мускулы помнили вес стали, кисти знали, как ловить отскок, бедра — как отступать и наступать, не ломая темп. Тело было наполнено привычками, о которых голова не знала ничего.

Имя… Имени не было. Как и лица в памяти. Внутри — пустота, затянутая легкой дымкой. Иногда по этой дымке проплывали обрывки: окровавленные плащи, медь на языке, чье-то нечеловечески усталое «держись» — ни к кому, ни обо мне. Но всякий раз, когда я тянулся к этим обрывкам, что-то хрустело в висках, и темнота закрывалась снова.

— Опять ты здесь, тень, — раздался за спиной знакомый голос.

Я не вздрогнул. Этот голос тоже помнило тело. Обернулся медленно, давая ночи время дотечь по латам, по кольчужным кольцам, по опустевшим от шагов камням.

Ко мне подошел мальчишка с факелом — слишком худой для оруженосца, слишком прямой в спине для простого мальчонки с конюшни. Огонь выхватывал его лицо из мрака: острый подбородок, нос с тонкой горбинкой, глаза — как две темные ямы, из которых, казалось, ветер выдувал сон до рассвета.

Я не помнил его имени, и это раздражало. Но тело, как всегда, спасло: язык сам чуть тронулся, выдавая привычное обращение.

— Опять не спишь, маленький господин? — спросил я хрипло.

Я не знал, откуда взялись эти слова, но они легли между нами так естественно, словно были частью давно разыгрываемой сцены.

Мальчик фыркнул.

— Если бы я спал, — он поднял факел выше, изучая меня, — кто бы следил, чтобы ты не растворился в тени?

Огонь облизал мой шлем, скользнул по вмятинам и царапинам. В глубине металла вспыхнули тусклые отсветы. Я уловил свое отражение — и снова ничего. Лицо было, но оно казалось не моим, как чужая маска на празднике.

— Я не растворяюсь, — произнес я медленно. — Я и есть тень.

Мальчик ухмыльнулся, словно услышал давно знакомую шутку. Может, действительно услышал — только не я.

— Отец велел напомнить, — он чуть опустил факел, давая глазам отдохнуть от света, — завтра на рассвете прибудут послы. Тебе стоит хотя бы притвориться, что у тебя есть кровать.

Слово «отец» повисло в воздухе. Я чувствовал, как оно собирает вокруг себя запахи: смолу жаровен в большом зале, тяжелое вино, пот лошадей в стойлах, затхлый мех на тронах. Чужая власть. Чужие клятвы. Все это будто тянуло меня внутрь, но не находило зацепки.

— Я не сплю, — ответил я. — Мне… лучше, когда темно.

Мальчик дернул плечом, как от назойливой мухи.

— А мне лучше, когда ты рядом. Старые жены шепчут, что в замке поселилась призрачная смерть, и что она забирает тех, у кого нет имени. — Он скользнул по мне взглядом. — Откуда они вообще узнали про тебя?

В его голосе звучала насмешка. Но между насмешки и тревогой ходила тонкая нить. Я слышал, как тихо срывается его дыхание, когда ветер особенно сильно пытался вырвать факел из рук.

Я мог бы сказать правду: что сам не знаю, откуда взялся. Что открыл глаза уже в доспехах, уже с мечом, уже под этими стенами, под этим небом, которое будто забыло, что такое звездный свет. Но мои губы сомкнулись.

Правда... казалась слишком хрупкой. Слишком сырой, неотстоявшейся. Я не был готов услышать ее вслух, даже от собственных слов.

— Пусть шепчут, — сказал я вместо этого. — Люди всегда боятся того, что нельзя назвать.

Мальчик наклонил голову набок, будто пробуя мои слова на вкус.

— Значит, и тебя боятся?

Я ничего не ответил. Он и сам понял, усмехнувшись одними уголками губ.

— Не уходи далеко, — бросил он, уже поворачиваясь к замку. — Если отец тебя не найдет, винить будет меня. А я не хочу объяснять ему, куда исчезает его личный странный рыцарь.

Личный.

Слово отозвалось внутри неожиданным теплом, как глоток вина после холодного дождя. Я провел языком по внутренней стороне щеки, будто мог снять с нее вкус этих букв. Личный. Чей-то.

Но у меня нет имени.

Когда он ушел, оставив меня один на дворе, ночь стала еще гуще. Без факела глаза наконец привыкли к темноте. Контуры замка проступили четче: башни, словно пальцы, сжимающие горло неба, стены, как старые шрамы, двор, похожий на чашу, в которой застыли движения. Где-то за дальними крышами выл пес, но его голос тонул в ветре.

Я выдохнул, позволяя холодному воздуху полностью заполнить грудь. И почувствовал… трещину.

Не во мне — во всем вокруг. Будто воздух на миг дрогнул, как тонкое стекло, по которому провели ногтем. На дне этой трещины блеснуло нечто — не свет, не звук, а ощущение чьего-то чужого взгляда.

Кто-то смотрел. Не со стены, не из-за башни. Глубже.

Я резко поднял голову.

Небо было пустым. Только облака, расползшиеся тяжелыми пластами, и ни одной звезды. Но я чувствовал, как что-то невидимое отступает, разжимает пальцы, оставляя после себя дрожь.

Я сжал рукоять меча до боли. И впервые подумал: а если я не просто не помню имя? Если его никогда и не было?

Если меня придумали.

Сон, которого не было

В ту ночь я все же заснул. Не в постели — на своем обычном месте, под стеной, с мечом под рукой и спиной к камню. Сон пришел не как привычная темная пустота, а как раздражающе яркий свет.

Я стоял посреди зала, которого никогда не видел, но знал до последней трещинки в колонне. Высокие своды тонули во мраке, но огни свечей отражались в полированном камне пола, как в воде. По стенам тянулись гобелены с выцветшими гербами: звери, птицы, странные знаки. Их имена терялись на языке, но несли в себе тяжесть старых клятв.

Передо мной — трон. Широкий, каменный, со следами давних ладоней на подлокотниках. На троне сидел мужчина в темном плаще, с короной, больше похожей на оковы, чем на украшение. Его лицо казалось смазанным, будто кто-то провел по нему ладонью.

— Встань, — сказал он.

Я понял, что стоял на коленях. Чьи-то пальцы только что лежали у меня на затылке, прижимая лоб к холодному камню пола. Я поднялся. Металл доспехов зазвенел, запоминая мой рост, мой вес, мой шаг.

— Ты будешь моим мечом, — произнес мужчина. Голос его был глухим, как буря за стеной. — Меч не нуждается в имени.

Меня кольнуло, но возразить не получилось — как будто горло спаяли изнутри.

— Я отдам тебе тех, кто не может себе позволить умереть, — продолжал он. — Ты будешь стоять между моей кровью и миром. Ты будешь там, где больше никого нет.

За его спиной вспыхнул свет. Огонь факела? Молния? Я не успел понять. В этом свете на миг проступил силуэт — маленькая фигурка с прямой спиной, с руками, судорожно сжатыми в кулаки.

Мальчик.

— Ты никогда не забудешь, зачем создан, — сказал мужчина. — Но забудешь, кем был.

«Кем был…»

Слова зазвенели в голове, как меч о щит. Я попытался ухватиться за них. И тут же провалился назад, в темноту, как в ледяной колодец.

Я проснулся от собственного крика.

Утро уже царапало небо бледными когтями рассвета. Сквозь туман, стелющийся по двору, замок казался не настоящим, вылепленным из дыма. В горле жгло, словно я всю ночь пил сухое вино. Ладони были в поту.

Я огляделся. Люди начинали просыпаться, во дворе появлялись первые фигуры — служанка с ведром, сновавший по своим делам псарь, стражник на стене. Все выглядело… слишком реальным. Осязаемым. Слишком для сна.

Сон казался более правдивым, чем этот холодный камень подо мной.

«Ты будешь моим мечом».

Я поднялся, чувствуя, как звенит металл на коленях. В небе появились первые блеклые полосы света. Послы, говорил мальчик, прибудут на рассвете. Мой сон будто подталкивал меня туда, где сходились нити чьих-то решений.

Я направился к большому залу.

Кровь без раны

Пока я шел, замок просыпался. Из кухни тянуло дымом и жареным луком, пахло старым маслом, подгоревшей кашей, хлебными корками. В конюшне храпели лошади, цепляясь копытами за камень. В коридорах хлопали двери, шуршала ткань, звенели ключи. Все это смыкалось вокруг меня живой плотью, и я чувствовал себя… чужеродным телом в этом организме.

На меня косились. Не долго, не настойчиво — так смотрят на знакомую опасность, которая стала частью привычного пейзажа. Слуги прижимались к стене, уступая дорогу. Стражники, встречаясь со мной взглядом, чуть напрягали плечи. Кто-то шепнул: «безымянный» — и осекся, заметив, что я услышал.

Мое отсутствие имени стало тут слухом, легендой, шепотом на кухнях и в казармах. Я был не человеком — функцией, старой страшилкой, которую по странной прихоти судьбы можно было потрогать за рукав.

В большом зале уже готовились к приему. Грубые столы заставляли вином и кувшинами с водой, расставляли тяжелую посуду с потертой позолотой по краям. По стенам зажигали факелы, отгоняя серую утреннюю сырость. На возвышении у стены — два кресла, похожие на ободранные троны, и между ними — узкое, совсем маленькое, будто детское.

Я замер у входа, в тени колонны. Мое место было не там, где сидят. Мое место — где-то между стенами, в щели между словами «жизнь» и «смерть».

— Ты все-таки нашел дорогу, — раздался слева знакомый голос.

Мальчик уже был здесь. На нем был темный камзол с едва заметной вышивкой того самого герба, что я видел в сне: зверь, застывший в прыжке, будто готовый разорвать ткань. Волосы аккуратно зачёсаны назад, лицо — серьезнее, чем должно быть у тех, кто еще путается в рукавах.

— Я следовал за шумом, — ответил я, не отводя взгляда от малого кресла между большими.

— Сегодня посмотрим, сколько стоит наша кровь для чужих, — сказал он. — Отец велел, чтобы ты был рядом. Чтобы они видели.

— Что?

— Что у нас есть меч.

Слова из сна отозвались глухой болью в груди. Мальчик этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Замри где-нибудь так, — он махнул рукой в сторону колонн, — чтобы тебя было достаточно видно, но не слишком. Ты же у нас тень, помнишь?

Я кивнул. Тень. Меч. Без имени.

Послы прибыли, когда свет уже ва́лся к окнам, пробивая стекла мутными бликами. Двери распахнулись, пропустив внутрь запах мокрых плащей, дорогих масел, чужих дорог. Они входили по двое, по трое, в шелках, мехах, с кольцами на пальцах, с цепями на груди. За ними — стража, менее богато одетая, но куда более живая.

Я наблюдал из-под колонны, как чужие цвета сливаются с нашими. Как скрещиваются взгляды. Как слова, выученные для вежливости, пытаются прикрыть голые клыки интересов.

Мне чудилось, что вокруг них — легкий туман. Прозрачные линии, расходящиеся от каждого, как следы на воде. Они тянулись к мальчику, к его отцу — крупному мужчине с тяжёлыми плечами и усталым лицом. Тянулись, обвивали, примерялись, как веревки, которые еще не стали петлей.

Я не слышал всех слов. Они эхом дробились о камень зала, превращаясь в отдельные осколки: «союз», «границы», «зима», «долг». Но одно слово раз за разом всплывало яснее остальных.

«Война».

Оно еще было шепотом за закрытыми дверями, никто не произносил его вслух перед вином и хлебом. Но я чувствовал, как оно уже шагает по коридорам, нюхает стены, примеряется к залу, в котором мы сидим. Война любит такие залы.

В какой-то момент один из послов повернул голову, его взгляд скользнул по залу и остановился на мне. Это был высокий мужчина с лицом, похожим на высушенную землю — морщины, трещины, запавшие щеки. Ледяные, водянистые глаза прищурились.

— Это — он? — тихо спросил он, обращаясь к отцу мальчика. Но слова докатились до меня, как камни в пустом колодце.

— Он, — спокойно ответил хозяин замка. — Мой меч.

— Говорят, у него нет имени, — усмехнулся посол. — Удобно. Не придется вписывать его в летописи.

Мальчик напрягся. Я увидел, как дернулась жилка у него на шее. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но отец опередил его.

— У меча нет имени, — повторил он, как в моем сне. — Имя — на руке того, кто держит рукоять.

Посол хмыкнул, бросив на меня еще один длинный взгляд. В этом взгляде было не любопытство — измерение. Оценка. Он смотрел на меня, как смотрят на лошадь на ярмарке: прикидывая, сколько времени она еще протянет до первого падения.

И вдруг…

Я почувствовал, как по внутренней стороне ладони течет что-то горячее.

Опустил взгляд. Перчатка была целой, никаких порезов, латунные заклепки — на месте. Но ощущение было таким явным, что меня чуть не вырвало: будто кожу на ладони разрезали до костей, а в эту рану сейчас льют кипяток.

Я сжал пальцы в кулак. Боль не ушла. Наоборот — вспыхнула ярче, разливаясь по предплечью, к плечу, к шее. Перед глазами на миг померк зал, и я увидел… поле.

Снег — грязный, серый, смятый сапогами. На нем — следы крови, будто кто-то пролил вино. Десятки тел. Сломанные копья. Ворон, клюющий щеку у кого-то, кто еще не понял, что умер.

И я — среди всего этого. С мечом в руке. Ладонь разрезана, кровь стекает по рукояти, пальцы не слушаются, но я всё равно держу.

Я знал, что это не про «когда-нибудь». Это уже было. Там, где-то за завесой. Но эта завеса рвалась прямо сейчас, среди винных запахов, голосов, тяжелого дыхания людей за столом.

— Эй, — беззвучно шевельнулись чужие губы в моей голове. — Не уходи.

Голос был детский. Узнаваемый.

Я моргнул. Зал вернулся. Послов уносило в сторону, к новой теме разговора. Кто-то смеялся. Кто-то шептался. Но мир уже не был тем же.

Я понял, что в этой жизни уже воевал. Много. Часто. Кровь помнила, тело помнило. Только имя… имя стерли.

Рассказы стен

После приема замок стал невыносимо тесным. Воздух был тяжелым от слов, которые никто так и не решился произнести вслух. Я ушел туда, где обычно было тише всего, — в старую, заброшенную башню у северной стены.

Сюда редко кто заходил. Ступени были неровными, кое-где осыпавшимися. В стенах дуло, так что свечи, если их кто-то и приносил, долго не жили. Но я любил это место. Башня была как старик, который видел слишком много и теперь предпочитает молчать, лишь изредка вздыхая.

На самом верху, там, где все вокруг было небом и ветром, я снял шлем.

Ветер впился в лицо, как ножами. Но в этой боли было что-то очищающее. Я провел рукой по волосам — коротким, жестким. Коснулся лица — скул, подбородка, глубокого шрама у виска. Пальцы запомнили эти линии, как читатель запоминает строки любимой книги.

Я не помнил, как получил этот шрам. Но ощутил вдруг, что он — ключ. Чужая рука. Чужой топор или меч. Чужое «прости» или «получай», крикнутое в лицо.

— Кто ты был? — спросил я у ветра, не надеясь на ответ.

Ответ пришел не от ветра.

— Тем, кто умел не задавать таких вопросов, — прозвучал за спиной хриплый голос.

Я обернулся. В проеме лестницы стоял старик из стражи — тот самый, что всегда шатался у казарм с кружкой пива, казавшийся частью фона. Его звали, кажется, Геран или Герек — я слышал несколько вариантов, да так и не запомнил.

Сейчас он был без шлема, с непокрытой головой, и его седые волосы путались на ветру.

— Ты следишь за мной, старик? — спросил я без злобы.

— Я слежу за тем, за чем другие боятся следить, — отозвался он, подходя ближе. — С годами привыкаешь к своим страхам, как к старой боли в колене.

Он встал рядом, опираясь о зубец стены, и какое-то время мы молчали. Внизу раскидывалось море леса, мрачное, густое. Ветер гонял по верхушкам деревьев серые волны.

— Они сегодня долго о тебе говорили, — сказал наконец старик. — Те, чужие. Шепотом. Думают, мы глухие.

— Что именно? — я не повернул головы.

— То, что всегда говорят о тех, кого не понимают. Одни называют чудом, другие — проклятием, а третьи считают выгодой. — Он фыркнул. — Для меня ты просто человек в железе. До тех пор, пока не докажешь обратное.

— А если… если я и правда не человек? — спросил я, сам удивившись, как легко эти слова слетают с языка.

Старик посмотрел на меня так, будто оценивал новый шрам на собственном теле.

— Тогда мне стоило бы бояться, — медленно произнес он. — Но… я видел, как ты ночами сидишь под стеной. Как трогаешь камень, будто проверяешь, настоящий ли он. Как вздрагиваешь от собственного отражения в ведре с водой. — Он усмехнулся беззлобно. — Слишком много сомнений для не-человека.

Я промолчал. Ветер завывал, цепляясь за расщелины.

— Я был при дворе, когда тебя привезли, — тихо добавил он спустя минуту.

Я повернул к нему голову.

— Привезли?

— Да. Ты думал, вырос из камня, как гриб? — старик хрипло рассмеялся. — Принесли на носилках. Весь в крови. Глаза… — он замолчал, подбирая слова. — Пустые. Как у тех, кто уже ушел, но тело еще не решилось догнать.

Картинка с поля снега вспыхнула опять, но теперь к ней добавилось что-то еще: темный шатер, запах дымящихся трав, тихий шепот старых женщин над раненым. Я лежу, не могущий пошевелиться, и кто-то шепчет: «Если выживет — бог послал. Если нет — значит, так и надо».

— Ты не говорил, кто ты, — продолжал старик. — И не мог сказать. Я видел, как лекарь тряс тебя за плечи, как орал тебе в лицо — а ты смотрел мимо. Будто слушал что-то другое. — Он покосился на меня. — Потом ты встал и сам надел этот доспех. Словно точно знал, где у него каждая пряжка. И пошел к хозяину. Без слов.

— Я… не помню, — выдавил я.

— Вот и он не стал вспоминать, — хмыкнул стражник. — Им удобно, когда меч сам пришел к руке.

— Значит, у меня было имя, — тихо сказал я. — Когда-то.

— У всех оно было, — старик пожал плечами. — Вопрос в том, что ты с ним сделал. Или что сделали с тобой.

Он посмотрел вдаль, туда, где лес густел темным мясом.

— Знаешь, что говорили старые жрицы, когда ты очнулся? — спросил он.

Я покачал головой.

— Что иногда, чтобы исполнить клятву, нужно отдать не жизнь, а память о ней. — В его голосе не было ни веры, ни насмешки — только констатация. — Что если человек слишком крепко держится за какую-то цель, он может согласиться забыть все остальное, лишь бы дойти.

У меня пересохло во рту.

— Клятву… — прошептал я.

Старик посмотрел прямо мне в глаза.

— О чем бы ты мог поклясться так крепко, что согласился бы забыть себя?

В ответ я услышал только вой ветра. И где-то на границе этого воя — тихий, едва различимый плач ребенка.

Кто держит рукоять

Вечером ко мне пришел мальчик.

Я снова сидел под стеной, как всегда. Ночь на этот раз была безветренной, вязкой. Тишина прилипала к швам доспехов. Луна пряталась за облаками, иногда выскальзывая, чтобы разрезать двор бледным светом.

Мальчик остановился прямо передо мной, скрестив руки на груди. На нем был тот же дневной камзол, но расстегнутый, чуть смятый. Волосы выбились из прически, на виске — тонкая полоска пота, будто он долго спорил или бегал.

— Они хотят забрать тебя, — сказал он вместо приветствия.

Я понял, о ком речь.

— Чужие? — уточнил я.

— Послы. — Он дернул плечом. — Говорят, у них впереди тяжелая дорога. Что нужен опытный меч. Тот, кто не задает лишних вопросов.

Я почувствовал, как внутри что-то медленно отвернулось, как ключ в замке.

— И что сказал твой отец? — спросил я.

— Сказал, что ты — его. — В голосе мальчика мелькнула странная гордость. — Так что сейчас он торгуется. Выуживает, что они готовы поставить на весы.

Я представил себе этот торг. Слова, деньги, земли, союзники. И где-то между строк — я, как вещь на полке. Без имени, без истории. Удобный.

— А ты что думаешь? — спросил я.

Мальчик дернулся, как от пощечины.

— Не ты должен спрашивать, — отрезал он резко. Потом выдохнул, сел рядом на камень, так близко, что я почувствовал тепло его плеча через железо. — Но… если уж ты спросил… Я думаю, они все сошли с ума.

Он взъерошил себе волосы.

— Ты мой, — выпалил он вдруг.

Слова ударили сильнее ветра, сильнее мрачных пророчеств старика. Я повернул к нему голову.

— Твой? — переспросил тихо.

— Да. — Он упрямо уставился в темноту двора. — Не меч отца. Не игрушка для чужих. Ты… — он замялся, словно подбирая слово, — ты тот, кто стоит между мной и всем остальным. С детства. С тех пор, как…

Он прикусил губу. Я видел, как напряглись мышцы его шеи.

— Как что? — спросил я.

— Как ты вернулся, — выдавил он. — Тогда, много лет назад. Весь в крови. Когда я думал, что больше никогда тебя не увижу.

Воздух вокруг нас сгустился. Звук его слов тянул за собой новые образы.

Шатер. Тот самый, из моего всплывающего воспоминания. Дым, горький, с примесью засушенных трав. Я лежу, глядя в потолок. Веки тяжелые, будто их обвесили свинцом. Кто-то шепчет, кто-то плачет.

И вдруг — маленькая рука в моей ладони. Теплая, дрожащая.

— Не уходи, — шепчет детский голос. — Пожалуйста. Вернись. Я… я больше никогда не скажу, что ненавижу тебя. Только вернись.

Я дернулся. Мальчик рядом вздрогнул тоже.

— Ты… — начал я, но слова застряли.

— Я помню, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Помню, как ты уезжал с ним. — Он не назвал имени, но я понял, что речь об отце. — Как я кричал, что ты забираешь его у меня, что ты — всего лишь наемник, которому заплатили, чтобы ты притворялся, что ты…

Он сглотнул.

— Я говорил много глупостей, — зло бросил он. — А потом вернулся только ты. Весь в крови. С пустыми глазами. И больше никогда не посмотрел на меня так, как раньше.

Сердце билось так, что я слышал его через металл.

— Как… — прошептал я. — Как именно я смотрел на тебя… раньше?

Мальчик усмехнулся, но в усмешке было больше боли, чем смеха.

— Как смотрят… — он поискал слово, — как смотрят те, у кого есть имя. Кто сам выбрал, где стоять и с кем.

Мы молчали. Но в этой тишине что-то случилось.

Где-то глубоко, за слоями забытых битв, за завесой боли, страха и крови, вспыхнуло… имя.

Я не услышал его звука. Но почувствовал его форму. Как будто внутри меня кто-то наконец-то повернулся лицом. Как будто вся моя жизнь до этого я стоял в темной комнате спиной к двери, а теперь медленно развернулся к свету.

Мальчик тем временем наклонился вперед, тронул пальцами край моего наплечника.

— Они думают, ты никому не принадлежишь, — сказал он глухо. — Что у тебя нет прошлого, нет будущего, только сталь в руках. Но я знаю…

Он замолчал, словно перешагнул через пропасть.

— Я знаю, что когда ты стоишь рядом, мне не страшно. — Он наконец посмотрел на меня. — А если тебя заберут, мне придется бояться самому. А я… я еще не готов.

В темноте его глаза блестели так, будто в них копилась еще не пролившаяся слеза.

— Ты справишься, — сказал я, не узнавая собственный голос. В нем было слишком много того, чего, казалось, не должно быть у безымянного меча: нежности, памяти, боли. — Ты родился, чтобы стоять там, где остальные падают.

— А ты? — тихо спросил он. — Для чего родился ты?

Ответ всплыл сам.

— Чтобы однажды уйти, — произнес я.

Он дернулся.

— Нет, — резко сказал он. — Нет. Ты…

— Чтобы однажды уйти, — повторил я тверже, удивляясь собственной уверенности. — И оставить тебя стоять одному.

Где-то внутри что-то щелкнуло. Зубчики шестеренки встали на место. Картинка сложилась.

Я вспомнил.

Правда, которой быть не должно

Не постепенно, не по кусочкам — сразу, одним ударом. Как если бы кто-то сорвал тяжелую ткань, закрывающую окно.

Перед глазами замелькали сцены.

Я — не в доспехах, в простой, пусть и добротной одежде. Без шлема, со свободными волосами. Рядом — мужчина, похожий на нынешнего хозяина замка, только моложе. И мальчик, совсем еще маленький, с разбитой губой и гордо вскинутым подбородком.

— Ты сам его выбрал, — тихо говорит мужчина мальчику, кивая на меня. — Он будет рядом, когда я не смогу.

Мальчик смотрит на меня с упрямой, почти ненавидящей надеждой.

— Он должен быть лучше, чем ты, — бросает он отцу.

Смена. Пахнущий конским потом двор, первые уроки с мечом. Мальчик кричит, бросается на меня, падает, поднимается, снова бросается. Я учу его не только блокам и ударам, но и тому, как падать, не ломая себя.

— Ты не наемник, — говорит он однажды, тяжело дыша после очередной тренировки. — Наемники не остаются, когда перестают платить.

Я молчу. Потому что сказать правду страшнее, чем промолчать.

Смена. Ночь перед отъездом. Мужчина — тот, кого здесь зовут лордом, — надевает доспехи. Я помогаю ему застегивать пряжки.

— Ты вернешься? — спрашивает мальчик.

— Если вот он, — кивает мужчина на меня, — будет смотреть не в сторону.

Я даю клятву. Не ему. Себе. Тихую, внутреннюю, но такую крепкую, что от нее шевелятся тени по углам.

Я клянусь, что мальчик никогда не останется один. Что если придется выбирать, чью жизнь спасать — я выберу его. Всегда.

Смена. Поле боя. Снег, кровь, крики. Мужчина падает, сраженный копьем в горло. Я стою между его телом и теми, кто пытается добить. Секунды растягиваются. В этот момент я понимаю, что не могу выполнить обе клятвы сразу: спасти друга и вернуться к мальчику.

И тогда…

Тогда я слышу чужой шепот.

— Можно отдать память, — говорит кто-то, кого я не вижу. — Можно забыть, кто ты и чего хотел. Тогда ты сможешь встать снова. И идти. Пока твоя клятва не будет исполнена.

Я вижу его лицо — мальчика, сжавшего мои пальцы в шатре. Вижу, как он вырастет. Как его будут разрывать между чужими клятвами и своим сердцем. Как без меня он сделает шаг не туда.

— Я согласен, — слышу собственный голос.

И мир рассыпается.

Когда собирается снова, я уже в железе. Уже без имени. Уже с пустотой вместо детства, вместо дружбы, вместо собственного выбора.

Но одна нить не оборвалась.

Мальчик.

Он остался единственным якорем, единственной точкой, на которую не подействовала чужая магия, договор, проклятие — как это назвать? Я не знаю. Но знаю, что каждое мое движение, каждый вздох с тех пор были направлены в одну сторону — к нему.

Я вернулся. Сдержал клятву. Даже не помня, что клялся.

И теперь… теперь они хотят забрать меня.

— Я вспомнил, — сказал я вслух.

Мальчик дернулся.

— Что? — прошептал он.

Я повернулся к нему, и в этот миг тень от облаков разрезала двор пополам. Его лицо было наполовину в темноте, наполовину в лунном свете.

— Я вспомнил, зачем я здесь, — ответил я. — И кто я для тебя.

Он сжал губы.

— И кто? — спросил, не мигая.

Слово вертелось на языке. Легкое, страшное, огромное.

Отец.

Я не произнес его.

Не потому, что боялся. Потому что в тот момент понял: если скажу, все рухнет. Клятвы, договоры, магия — что бы ни держало нас с ним в этих ролях, оно не переживет открытой правды. А если рухнет это — рухнет и он. Слишком рано. Слишком резко.

Я вспомнил слова старика: «Иногда, чтобы исполнить клятву, нужно отдать память о ней».

Я уже отдал. Но кто сказал, что нельзя отдать еще?

— Я твой меч, — сказал я вместо этого. — Тот, кто будет стоять здесь, пока ты не научишься стоять сам.

Мальчик сжал кулаки.

— Я уже умею, — зло бросил он.

Я улыбнулся краем губ.

— Вот когда поверю, — ответил я, — тогда и уйду.

Он фыркнул и вскочил на ноги.

— Тогда не смей уходить, — бросил через плечо, уходя к замку. — Еще слишком рано.

Он не заметил — или сделал вид, что не заметил — как сильно дрожали его руки.

Тишина, которой я не заслужил

Ночь выдалась странной. Ни снега, ни ветра. Небо — гладкое, как натянутая кожа барабана. Даже собаки внизу во дворе молчали, словно ждали чего-то.

Я снова уснул. И снова — увидел зал.

Тот же трон, те же гобелены, те же факелы на стенах. Но теперь зал был пустым. Ни стражи, ни слуг, ни шумных гостей. Только один человек сидел на троне — тот самый мужчина с короной-оковами. Но лицо его теперь было ясным. Очень похожим на лицо нынешнего хозяина замка. Только еще что-то в нем изменилось — взгляд стал глубже, как колодец, в котором утонули слишком многие.

— Ты вспомнил, — сказал он.

Я стоял посреди зала без доспехов. В обычной одежде, как тогда, до снега и крови. Руки были чистыми. Но я чувствовал на ладони старую, невидимую рану.

— Да, — ответил я. — И понял, что должен сделать.

Он кивнул, будто именно этого и ждал.

— В нашей игре, — тихо произнес он, — всегда кто-то должен быть фигурой, а кто-то — рукой, двигающей её. Ты выбрал быть фигурой. Слишком давно, чтобы сейчас жаловаться.

— Я не жалуюсь, — сказала я. — Я просто хочу… закончить.

— Завтра послы уедут, — продолжал он. — Они поедут не одни. Если ты поедешь с ними, мальчишка останется без тени. Если останешься — нарушишь ту старую клятву, которую дал мне.

Картина дернулась. Я увидел себя снова на коленях перед троном. Мужчина произносит слова. Я киваю. Обещаю служить его дому, его крови, его целям.

— Тогда я был другим, — сказал я. — Тогда у меня было имя.

— У тебя и сейчас есть, — отозвался он устало. — Просто ты решил его забыть.

— Я решил забыть себя, чтобы не забыть его, — я почувствовал, как твердеет голос. — Мальчика. Своего…

Я снова не договорил.

Мужчина вздохнул.

— Клятвы, — произнес он, — странная штука. Мы считаем, что даем их другим, а на деле — самим себе. Я не могу отменить твою. Я — всего лишь тот, кто ее услышал.

Я посмотрел на его руки. На подлокотниках трона остались едва заметные вмятины от пальцев — следы тех, кто держался за власть, как утопающий за бревно.

— Что будет, если я нарушу ее? — спросил я.

— Ты перестанешь быть тем, кем себя сделал, — ответил он. — Развалишься. На куски. На имена, лица, запахи. На невыбранные дороги и несказанные слова.

В его голосе не было угрозы. Только печаль.

— А если исполню до конца? —

— Тогда… — мужчина посмотрел куда-то мне за плечо, — тогда тебя больше не будет.

Я усмехнулся.

— Похоже, в любом случае меня ждет одно и то же.

— Не совсем, — покачал он головой. — В одном случае ты будешь жить, не будучи собой. В другом — перестанешь жить, но останешься тем, кем выбрал быть.

Тишина вокруг сгущалась. Я чувствовал, как невидимые стены сдвигаются ближе. Зал казался не помещением — клеткой.

— Выбор, — сказал мужчина, — всегда был за тобой. Просто раньше ты сделал его в спешке. Сейчас у тебя есть ночь.

Он поднялся с трона. Его образ начал меркнуть, расплываться, как чернила в воде.

— К утру ты поймешь, — раздался его уже далекий голос. — Главное — не забывай: ты не безымянный. Ты тот, кто отдал имя за клятву.

Я остался один в пустом зале.

— Как тебя зовут? — спросил я тьму.

В ответ — только собственное эхо.

Тень, которая улыбнулась

Я проснулся до рассвета. Замок еще спал, только где-то в глубине коридоров скреблись мыши, да дежурный стражник кашлял на стене.

Решение уже было.

Я встал, надел доспехи, привычно проверил ремни, застежки, ремешки. Каждый звук — звон металла, шорох кожи — казался странно отчетливым, будто мир прислушивался ко мне. Меч лег на бок, как всегда. Рука сама нашла рукоять.

Во дворе собирались послы. Лошади фыркали, били копытами по камню. Слуги суетились, передавая из рук в руки мешки, свертки, дорожные кувшины. Воздух был пропитан запахом предстоящей дороги — пылью, шерстью, сыростью.

Мальчик стоял на ступенях, рядом с отцом. Они оба были уже в дорожных плащах — не слишком богато украшенных, но крепких. Казалось, что вот-вот и они сорвутся в путь.

Я подошел, остановившись в нескольких шагах.

— Ты решил, — бросил лорд, даже не глядя на меня.

— Да, — ответил я.

Мальчик сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Ты не поедешь, — выпалил он. — Я запрещаю.

Я улыбнулся краем губ под шлемом. Его слова были столь же наивны, сколь и отчаянны.

— Ты еще не тот, кто может мне приказывать, маленький господин, — сказал я мягко.

— А ты не тот, кем пытаешься быть, — выплюнул он.

Лорд нахмурился.

— Хватит, — тихо сказал он сыну.

Мальчик отвернулся, но остался стоять.

Я шагнул ближе, совсем к ним.

— Мой лорд, — произнес я, глядя на мужчину. — Когда-то я поклялся служить вашему дому и вашей крови. Сегодня мне предлагают уехать и служить за его пределами. Но это будет все та же служба вам. Я пойду, если вы прикажете.

Лорд посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты всегда спрашиваешь слишком мало, — проговорил он. — Никогда ни о чем не просишь. Это… подозрительно.

Я чуть пожал плечами.

— Я уже получил больше, чем заслуживал, — ответил.

Мальчик резко повернулся ко мне.

— Тогда попроси сейчас, — сказал он. — Если хочешь уйти — попроси.

В его голосе звенело не детское упрямство, а что-то глубже. Вызов.

Я посмотрел на него. На глаза, в которых отразился серый рассвет. На тонкую шею, на слишком большую для его возраста тяжесть плеч.

— Тогда вот моя просьба, — сказал я. — Оставьте мне имя.

Лорд моргнул.

— Что? — выдохнул он.

— Я уйду с ними, — продолжил я, — чтобы ваша кровь была в безопасности там, где вы считаете нужным. Я буду их мечом, вашим мечом, тенью, чем угодно. Но…

Я почувствовал, как внутри дрогнула невидимая нить. Как будто кто-то там, где-то за пределами этой сцены, подался вперед, пытаясь расслышать каждое слово.

— Но я заберу с собой свое имя, — сказал я. — Не то, что вы мне дали, не прозвища, не страхи людей, а настоящее. То, которое отдал, чтобы вернуться сюда.

Тишина вокруг стала вязкой. Даже лошади, казалось, замерли, перестав фыркать и бить копытами.

— Я не знаю твоего имени, — медленно, с осторожностью проговорил лорд.

— Я — знаю, — ответил я. — Теперь.

Мальчик смотрел на меня так, будто пытался силой взгляда вытащить это слово наружу.

— Скажи, — прошептал он.

Я сделал шаг к нему. Мы оказались почти вплотную — его взгляд был на уровне моего шлема, но я знал, что за тонким слоем металла его глаза встречаются с моими.

— Если скажу, — тихо произнес я, — все изменится. Ты не будешь готов. Мир не будет готов.

— Мне плевать, — прошипел он. — Я…

— Ты — будешь королем, — перебил я. — Или кем-то страшнее. Тебе понадобятся легенды. Истории. Призраки, которые ходят по ночным дворам и стоят у стен без имени. Это — нужно тебе. Больше, чем правда.

В его глазах вспыхнул гнев.

— Я ненавижу легенды, — сказал он. — Они забирают у живых то, что принадлежит им.

Я улыбнулся.

— Вот поэтому тебе и нужна моя, — ответил я. — Пусть заберет что-то у меня.

Он открыл рот, но я остановил его жестом.

— Я уеду, — сказал я, обращаясь теперь к обоим. — Но не как пустой меч. Не как безымянная тень. Я уеду, зная, кто я. И зная, что ты…

Голос дрогнул.

— …что ты сможешь однажды стоять без меня.

Мальчик дрожал. Не от холода.

— Когда-нибудь, — сказал он, глядя прямо в меня, — я узнаю твое имя. Сам. И тогда…

— И тогда я перестану быть тенью, — договорил я. — Поэтому… не спеши.

Он сжал зубы так, что на скулах проступили желваки.

— Иди, — выдохнул он вдруг. — Если думаешь, что так правильно… иди.

В его голосе было столько ненависти, сколько может поместиться только в настоящей любви.

Я медленно поклонился. Не лорду — ему.

— Я вернусь, — сказал я. — Даже если забуду, почему хотел.

Развернулся и пошел к послам.

Каждый шаг отдавался в камне двора, как удар молота. Люди расступались, делая мне дорогу. Кто-то шептал: «Безымянный идет». Кто-то отворачивался. Кто-то крестился по-своему, по-сельскому, на всякий случай.

Я дошел до коня, взялся за седло. И в этот миг…

Мир снова треснул.

Тот, кто смотрел

Трещина не была похожа ни на сон, ни на видение. Она прошла по воздуху, по небу, по камню под ногами. На миг все вокруг словно разошлось по швам, и я увидел…

Себя.

Сбоку. Сзади. Сверху. Внизу. В чьих-то глазах.

Я увидел, как безымянный рыцарь идет по двору, как мальчик смотрит ему вслед, как лорд сжимает подлокотник железом пальцев. Я увидел, как послы затаили дыхание, как старик-стражник на стене сжимает древко копья так, что побелели костяшки.

И над всем этим — чье-то чужое сознание.

Оно смотрело на меня. Не из башни, не из леса, не из тронного зала. Из… другого места. Место это не имело запаха, цвета, вкуса. Но я ощущал, как там, по ту сторону, кто-то шевелится, перелистывает страницы, замирает на словах.

«Он уезжает», — подумалось этому кому-то.

И вдруг я понял.

Я не просто придуманный кем-то персонаж. Не просто герой чьей-то песни или легенды. Я — фигура в чьей-то истории, которую сейчас читают. Прямо сейчас. Чьи-то глаза скользят по моим движениям, чьи-то руки держат эту реальность за края, чтобы она не рассыпалась.

Я — не безымянный рыцарь во вселенной чужого мира.

Я — безымянный рыцарь в чьей-то голове.

И этот кто-то…

…тоже без имени для меня.

Трещина расширилась. Я увидел буквы. Строки. Абзацы. Слова «рыцарь», «мальчик», «замок», «клятва» — все то, из чего состоит моя жизнь. Увидел, как чьи-то пальцы стирают, переписывают, правят. Как мое прошлое в любой момент можно было бы сделать другим — добавить мне имя, забрать мальчика, изменить исход битвы.

Но кто-то не стал.

Кто-то оставил меня без имени. Кого-то это почему-то устроило.

— Смотрящий, — тихо произнес я, не шевеля губами.

Тот, по ту сторону, дернулся. Я почувствовал, как его сердце пропустило удар. Как его дыхание на миг остановилось.

— Ты думаешь, что придумал меня, — продолжил я так же тихо, — но все это время это я выбирал, кем быть. Я отдал имя, чтобы вернуться к нему. Я остаюсь безымянным, чтобы ты мог рассказать мою историю любой своей боли. Любому своему страху. Любой своей клятве.

Слова текли не вслух — где-то между строк, между вздохами.

— Ты сделал меня тенью, — сказал я. — Но теперь…

Я резко обернулся. Не к лорду, не к мальчику, даже не к послам.

Я посмотрел прямо туда, где не было ни стены, ни неба — туда, где чувствовал чужой взгляд.

— …теперь ты будешь жить с тем, что тень увидела тебя, — тихо произнес я. — И запомнила.

Мир содрогнулся. На миг все вокруг пошло рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень. Я увидел, как в глазах мальчика промелькнул страх — не перед тем, что я уезжаю, а перед тем, что я смотрю не на него.

И в этот момент я понял, что не могу уйти.

Не потому, что нарушу клятву лорду. Не потому, что мальчик останется без тени. Не потому, что чей-то далекий, безымянный читатель захочет другого финала.

Я не могу уйти, потому что тогда эта история станет законченной. Ее можно будет закрыть, убрать на полку, забыть.

А безымянный рыцарь, который отдал свое имя за клятву, не заслужил забвения.

Он заслужил вечное «потом».

Я разжал пальцы, отпуская седло.

— Я остаюсь, — сказал я вслух.

Послы одновременно обернулись. В их глазах промелькнуло раздражение, недоумение, расчет.

— Что? — холодно спросил лорд.

Я повернулся к нему.

— Я не поеду, — произнес я. — Моя клятва…

Я на миг замолчал, потому что почувствовал, как чужое, далекое сознание по ту сторону строки вздрогнуло, ожидая, как я продолжу.

— …моя клятва — не в том, чтобы быть чьим-то мечом, где бы он ни оказался, — договорил я. — Моя клятва — быть тенью там, где без нее кем-то станут другим.

Мальчик выдохнул так, будто всплыл из воды.

— Ты ослушаешься? — в голосе лорда прозвучало недоверие.

Я опустил голову.

— Я буду служить, — мягко сказал я. — Но не могу уйти. Если прикажете — я уйду. Но тогда…

Я поднял глаза и посмотрел на него так, как смотрят не подданные на лорда, а равные на равного.

— Тогда я перестану быть тем, кто вам нужен, — закончил я. — Я сломаюсь. И стану действительно безымянным. Пустым. Просто железом.

Лорд долго молчал. На его лице боролись усталость, расчет, забота, страх.

Наконец он выдохнул.

— Оставайся, — сказал тихо. — Черт с тобой. Черт с послами. Пусть ищут себе другого меча.

Послы заволновались, зашептались, заспорили. Но их голоса были уже где-то далеко.

Мальчик смотрел на меня так, будто впервые видел по-настоящему.

— Ты… — начал он и запнулся.

Я чуть склонил голову.

— Нет, — сказал я. — Пока рано.

Он дернул уголком губ.

— Ты даже мысль дочитать не даешь, — проворчал он.

Я улыбнулся, уже не только для себя.

— Дай хоть одну, — отозвался я. — Иначе эта история закончится. А я…

Я снова посмотрел туда, где чувствовал чужой взгляд. На этот раз тише, мягче.

— А я пока не хочу умирать, — сказал я. — Даже на бумаге.

И где-то там, по ту сторону, чьи-то пальцы замерли над клавишами. Кто-то, возможно, хотел поставить в конце точки. Но рука дрогнула.

И рыцарь без имени остался жить — в невысказанном слове, в неотданном имени, в клятве, которой нет конца.

А тот, кто придумал его, вдруг понял:

самое страшное в этой истории не то, что герой не помнит, кто он.

Самое страшное — что теперь он помнит, что на него смотрят.