Меня всегда называли пауком, хотя пауки, насколько я заметил, живут честнее людей. Они не притворяются, что плетут сети ради общего блага. Сеть — это просто их способ выжить.

Если вы ждёте рассказа о шёпоте за троном, я вас разочарую. Я устал от шёпота. Эта история — о тишине. О том, как я к ней пришёл и почему однажды выбрал никому не нужное покойное утро вместо ещё одной чужой тайны.

Начну с запахов. Люди часто начинают с крови, с огня, с крика. Но моя память упряма: она подсовывает мне прелую солому, дешёвое вино, прогорклый жир на сковороде. Лис — город, где дети пахнут товаром. Там меня купили, там же и разобрали на части, как старый стул, из которого хотят вытянуть только гвозди.

Я не буду долго останавливаться на том дне. Скажу лишь: после него в моём голосе поселился пустой колокол. Я слышал людей отчётливее, чем раньше, а себя — почти перестал. В этом, наверное, и родился будущий паук: я не был важен, важны были только голоса вокруг.

Некоторое время я крался за чужими судьбами, как беспризорный кот, который вынюхивает, где можно урвать огрызок. Театральная труппа в Мире, от которой меня выгнали за то, что я слишком хорошо подражал хозяину. Странники в Вольных городах, у которых я научился молчать, когда все вокруг кричат. На рынках я собирал чужие ругательства и ласковые прозвища, как другие собирают монеты.

Первый настоящий выбор в моей жизни был удивительно прост. В Пентисе один толстый торговец предложил мне денег за то, чтобы я просто запоминал разговоры в его таверне. Не спрашивал, готов ли я подслушивать, не обещал чудес, не клялся в верности ни богам, ни королям. "Сиди в углу, мальчик, и слушай. А вечером расскажешь, кто ругался, кто пил вино, а кто только делал вид". Вот и всё.

Я согласился. Не потому, что хотел стать шпионом, а потому что он пообещал горячую похлёбку каждый день. Похлёбка победила моральные сомнения, которых у меня, признаться, и не было.

Через пару лет, когда мои уши знали больше, чем карманы, ко мне подошёл человек с аккуратной бородкой и взглядом, в котором плескалось море. Он представлялся многим именам, но мне сказал просто:

— Ты слышишь слишком много для мальчишки. Пойдём, я покажу тебе континент, где за слухи платят золотом.

Так я впервые увидел Вестерос. Сначала — издали, как тёмную полосу земли за серым морем. Потом — вблизи: низкие деревни, долговязые солдаты, блестящие доспехи и всё то же вечное чувство голода в глазах людей, которым не хватает либо хлеба, либо власти.

Королевская Гавань встретила меня запахом горелого жира и моря. Меня, привыкшего скрываться в тенях, поразила её нагота: беднота здесь жила у самых стен, словно сама нищета решила штурмовать замок. Но стены были крепки, а ворота тяжёлыми. Впрочем, я уже знал: в каждом замке есть ходы для мух и мышей. Люди — те же мыши, просто в более дорогой шкуре.

Меня не сразу провели ко двору. Сначала были годы тихой работы: я покупал слухи за медяки, за улыбки, за обещания. С детьми было проще всего. Им редко верят, и потому они говорят свободнее всех. Я не учил их шпионить, не обещал великих наград. Я просто слушал. И однажды обнаружил, что вокруг меня образовался кружок маленьких голосов, которым было важно не только, что они скажут, но и кто их услышит.

Они называли меня по-разному: лысый дядька, господин Варис, иногда — просто "он". Я же втайне называл их своими птицами. Это звучит красивее, чем "грязные дети с порезанными коленками".

Когда меня наконец привели в тронный зал, я уже давно знал, как здесь пахнет страхом. Страх у королей ничем не отличается от страха у сапожников, разве что стоит дороже. Железный Трон показался мне неудобным стулом: на таком не посидишь спокойно, он всё время напоминает, что создан из мечей.

— Говорят, ты слышишь всё, что шепчут в городе, — сказал один из советников. — Это правда?

Я пожал плечами.

— В городе шепчут больше, чем можно запомнить. Но главное — всегда повторяют.

Они улыбнулись. Я не стал уточнять, что мне куда интереснее не сами слова, а паузы между ними.

Так я оказался при дворе. Вы ожидаете рассказа о заговорщиках в бархатных плащах, о записках, сожжённых над свечой, о тайных проходах и доверенных убийцах. Всё это, безусловно, было. Но странное дело: из всех лет при королях лучше всего я помню не интриги, а совершенно обычные дни.

Утро, когда я впервые видел, как дворцовый пекарь выбросил целую корзину черствого хлеба, пока за стеной дрались за корку. Вечер, когда юный оруженосец, дрожа, признался мне, что боится не войны, а того, что на празднике его выставят танцевать. День, когда одна служанка тихо попросила меня найти её пропавшего брата, и я неожиданно понял, что власть — это всего лишь возможность иногда сказать: "Я попробую".

Я не был героем этой истории. Я был чем-то вроде слухового прохода в стене между троном и миром. Короли менялись, и каждый считал себя умнее предыдущего. У всех был один и тот же вопрос, сказанный разными голосами: "Что обо мне говорят?" Ни один из них не спрашивал: "А что говорят о людях, которыми я правлю?".

Я пытался иногда осторожно подвести разговор к этому. Одетые в золото люди слушали меня вежливо, кивали. А потом просили ещё подробностей о том, кто с кем переспал и кому подсыпали яд. Я понял, что большую часть интриг придумывают не шпионы, а те, кому скучно жить без чувства, что против них кто-то действует.

Однажды ночью, когда город спал особенно неспокойно, я проснулся от тишины. Ни криков на улицах, ни далёкого лая собак, ни пьяных песен. Лишь ровное, тяжёлое дыхание спящего под замком моря. Я встал, подошёл к окну и вдруг понял: всю жизнь я проводил в чужих звуках. Мой собственный голос всегда был ответом. На вопрос, на просьбу, на угрозу.

— Что, если однажды никто не спросит? — спросил я сам у себя вполголоса. — Что, если в мире не останется ни одного уха, ожидающего моего шёпота?

Ответа не было, и это странным образом успокоило.

С тех пор я начал собирать тишину, как раньше собирал слухи. Слушал утреннюю кухню, пока ещё не проснулся дворец. Слушал, как скребут метлами камни у Червивого переулка. Однажды на рассвете я вышел из замка без охраны и прошёлся до рыночной площади. Торговцы только раскладывали товар, дети ещё не успели облепить перила мостов. Было так тихо, что слышно, как скрипит металл, когда раскрывают первую бочку с сельдью.

Мальчишка с облупленной миской подошёл ко мне, не узнав. Для него я был просто толстым лысым человеком в приличном плаще.

— Господин, — сказал он, — а вам что больше нравится: когда люди кричат или когда молчат?

Вопрос был странным, но я понял, откуда он. Вчера на площади дрались, и он, наверное, услышал чьи-то разговоры.

— Зависит от того, — ответил я, — от чего именно они молчат.

Мальчишка пожал плечами и побежал дальше. А я вдруг ощутил, насколько устал. Не от чужих тайн — от собственной роли.

Вы можете не поверить, но уйти оказалось проще, чем я думал. В мире, где все ищут заговор, проще всего спрятаться в честном признании. Я попросил отпуска. Просто так, без планов побега, без тайных договоров.

— Отпуска? — переспрашивали меня. — Куда же вы поедете, господин Варис?

— Туда, где обо мне не слышали, — сказал я. — Хотя бы пару месяцев.

Они переглянулись. Я видел, как в их глазах завертелись догадки, выстроились в цепочки: "Он что-то задумал", "он едет тайным послом", "он скрывается". А я по-настоящему ничего не замышлял. Мне хотелось попробовать день, где ни один человек не ожидает от меня никакого шёпота.

Я выбрал небольшой портовый городок далеко от столичных сплетен. Дом на склоне, скрипучее крыльцо, на котором можно было сидеть и слушать, как море разговаривает с камнями. Я снял комнату у вдовы сапожника. Она долго рассматривала меня, потом спросила:

— Вы чиновник?

— Бывший, — ответил я.

— Хорошо. Только не приводите сюда тех, кто будет требовать бумаги и печати. Дом у меня маленький.

Я пообещал. И несколько недель действительно жил так, как будто моя прошлая жизнь была странным сном. Утром я помогал вдове таскать воду. Днём сидел на пристани и разглядывал корабли. Вечером слушал, как местный менестрель фальшивит, пытаясь петь про героев древности.

Иногда дети забегали во двор и просили рассказать сказку. Я не мог им рассказывать о королях — слишком много в этом было бы правды. Я придумывал истории о поварах, которым снится, что они стали драконами, или о кошках, которые учат людей падать на лапы.

— Вы смешной, — сказала одна девочка. — Вы как будто всё знаете, а говорите так, будто ничего не важно.

Я улыбнулся.

— Может быть, я просто старый.

Казалось бы, именно здесь, в этом забытом богами уголке, моя история должна оборваться. Евнух, который устал от слухов, тихо растворяется в шуме прибоя и стуке сапог по доскам пирса. Но у мира, даже выдуманного, есть чувство юмора.

В тот вечер в таверну вошли трое путешественников. Я заметил их сразу — не из привычки, а потому что они нарушали местный ритм. Одеты лучше, чем местные, и хуже, чем столичные лорды. В глазах — любопытство, перемешанное с осторожностью человека, который уже видел, что любопытство может убить.

Я сидел в углу, как когда-то много лет назад в таверне Пентиса. Передо мной — кружка слабого эля, за спиной — доски стены, которые пропускают каждый шёпот, если к ним прислониться.

— Говорят, в этих краях живёт бывший великий советник, — сказал один из них, усаживаясь за соседний стол. — Тот самый паук.

Я сделал вид, что не слышу.

— Ты всё веришь сказочникам, — буркнул второй. — Вариса убили при смене власти, это все знают.

Третий молчал, но я чувствовал на себе его взгляд. Неловкий, будто человек пытается узнать меня по рисунку в старой книге, который никогда не видел вживую.

— А ты что думаешь, старик? — вдруг обратился ко мне первый. — Слыхал про такого?

Я медленно повернулся.

— Про кого?

— Про Вариса. Он вроде как знал всё о всех и за это поплатился. Говорят, его голос до сих пор шепчет в коридорах замка.

Мне понадобилось мгновение, чтобы удержать лицо спокойным. Потом я пожал плечами.

— Слышал, конечно. Все слышали. Неплохой персонаж для баллады. Только баллады всегда врут.

— А как было на самом деле? — не отставал он. — Ты, видно, пожилой. Наверняка помнишь те времена.

Я допил свой эль, поставил кружку на стол и неожиданно для самого себя сказал:

— А давайте я вам расскажу историю. Не о заговорщике, не о пауке. А о человеке, который однажды устал от собственных ушей.

Они закивали. Таверна притихла. Я начал говорить — сначала неловко, подбирая слова, словно чужую одежду. Потом легче. Я рассказывал им всё, что вы уже услышали: про Лис, про Пентис, про детей в Королевской Гавани, про королей, которые боялись тишины больше, чем мечей. Я намеренно обходил стороной имена и битвы. Мне не хотелось снова превращать жизнь в список дат и предательств.

Пока я говорил, я ловил на себе взгляды. Вдовы-содержательницы, мальчишек, менестреля. Никто из них раньше не знал, кем я был. Да и теперь не был уверен. Для них я был просто старик, который странно много помнит.

— И чем всё закончилось? — спросил, затаив дыхание, тот, что верил в сказки.

Я улыбнулся. Вопрос был стар, как сам мир.

— Тем, что однажды он перестал быть важным, — сказал я. — И это оказалось удивительно приятно.

Они ждали продолжения, развязки с кровью или хотя бы изгнанием. Но я замолчал. Вдова принесла ещё эля, кто-то закашлялся, кто-то засмеялся. Напряжение рассеялось.

Путешественники встали и собрались уходить. У двери тот, что молчал, задержался, подошёл ко мне и негромко сказал:

— Вы хорошо играете, мастер. Почти поверил.

Я вскинул брови.

— В кого?

— В Вариса, конечно. Вы даже голос подобрали... — он поискал слово, — мягкий. Не зря говорят, что бравосцы лучшие актёры.

Я посмотрел на него, а потом — на свой отражённый в мутном стекле облик: лысый череп, широкое лицо, мягкие складки на шее. Облик, который я когда-то сам выбрал, пользуясь тем, что люди видят ровно то, что хотят видеть.

— Я не из Бравоса, — возразил я автоматически.

— Конечно, конечно, — кивнул он с лёгкой усмешкой. — Я всего лишь странник, что я понимаю. Но знайте: если когда-нибудь вы решите выйти на сцену, приходите в Бравос. История о тихом Варисе соберёт полный зал. Люди любят думать, что даже самые страшные тени мечтают о покое.

Он ушёл, оставив меня наедине с кружкой и собственной тенью. Вдова подошла ко мне ближе, присела на край стола.

— Так ты что, и правда тот самый? — спросила она, глядя в упор.

Я посмотрел ей в глаза и вдруг понял, что ни один ответ здесь не будет по-настоящему правдой.

— Я — тот, про кого вам удобнее думать, — сказал я. — Для кого-то — паук. Для кого-то — старый постоялец, который не платит за водку, потому что рассказывает сказки. Разве это так важно?

Она хмыкнула, но больше не спрашивала.

Ночью я долго не мог уснуть. Слова странника о Бравосе вертелись в голове, как старая мелодия. "Вы хорошо играете". А что, если вся моя жизнь и правда была игрой? Не в том смысле, о котором шепчут в трактирах, а в самом простом: я выбирал роли, которые требовались миру. Евнух. Советник. Паутина. И вот теперь — безымянный рассказчик в маленькой таверне.

Я поднялся, подошёл к окну. За ним — город, который до этого никогда не слышал имени Вариса. Теперь услышал. Но знал ли он правду? И существовала ли она вообще — одна, цельная, удобная для песен?

Может быть, всё было иначе. Может быть, тот настоящий Варис умер много лет назад в одном из коридоров замка, как уверял мой собеседник. А я лишь подобрал его тень — как актёр подбирает забытый за кулисами костюм. Люди любят истории. Если в мире умирает одна, на её место неизбежно приходит другая.

Я вспомнил, как ещё мальчишкой подслушал разговор двух актёров в Мире.

— Главное, — говорил один, — не правда. Главное — чтобы зритель, выходя из зала, шёл домой чуть другим, чем пришёл.

Тогда я не понял. Сейчас — кажется, начал.

Вы, дослушав до этих строк, наверняка хотите спросить: кем я был на самом деле? Тем самым пауком или лишь человеком, который однажды надел его лицо, чтобы зарабатывать на жизнь историями? Я мог бы поклясться вам богами старого леса и новыми светящимися храмами, привести свидетелей, даты, имена. Но всё это снова превратилось бы в ту самую игру, от которой я так устал.

Поэтому оставлю вам только тишину после рассказа и одну простую деталь. В маленьком портовом городке, вдали от столичных башен, по вечерам иногда появляется лысый мужчина с мягким голосом. Он садится в тени, заказывает дешёвый эль и начинает говорить. Кто-то клянётся, что это сам Варис, уцелевший вопреки всем хроникам. Кто-то уверен, что это брэвосский актёр, нашедший удачную роль.

А он всякий раз рассказывает свою историю немного иначе.

И каждый, уходя из таверны, несёт с собой не уверенность, а тихий, непривычный вопрос: если даже у паука могла быть мечта о простом дне без интриг, то, может быть, и у нас есть право однажды выйти из собственной роли?

И, быть может, именно в том, что никто не знает, кем был этот человек на самом деле, и прячется самая честная правда о Варисе.