Если честно, я вообще-то собирался всего лишь дописать диссертацию и отстать от лаборатории с её бесконечными ночными сменами. Никаких великих открытий, никаких громких фамилий в учебниках — просто тихий аспирант Сашка, который хорошо ладит с приборами и не требует лишних грантов.

Но как-то так вышло, что именно я первым заметил, что пустота между измерениями почему-то не совсем пустая.

Началось всё, как водится, с рутины. У нас в центре был комплекс, который официально назывался «Интерферометр межконтинуального профилирования», а неофициально — «Ржавая Корова». Ржавой он был, понятно, за цвет старого корпуса, а коровой — потому что «жрёт энергию, мычит и почти ничего не даёт». Это шутка заведующего, я её слышал раз пятьдесят.

Корову включали по ночам, когда потребление сети падало и можно было разгуляться по мощности. Я сидел один в операторской, пил остывший чай и делал то, что делал всегда: глядел на графики, записывал показания, периодически ругался на подвисающий софт.

Между измерениями, если коротко, находится ничто. Так нас учили. Есть устойчивые слои — наши привычные «миры», где действуют какие-то свои законы, а между ними — зоны разрыва, где параметры скачут так, что даже математики вздыхают и идут курить. Про это «между» все говорят «пустота», и на лекциях рисуют такую белую зону между цветными полосками.

Вот я и сидел, смотрел на красивую теоретическую пустоту в виде серых шумных линий на мониторе и зевал. Обычный, случайный шум. Он и должен там быть, потому что приборы пока ещё не идеальны. А мы — тем более.

В какой-то момент я заметил, что шум как будто… повторяется.

Сначала я даже не понял, что именно меня зацепило. Просто поймал себя на том, что уже минут десять смотрю на один и тот же участок записи и не могу отвести глаза. Там было что-то не так. Как будто кто-то взял старую плёнку с помехами, перемотал и ещё раз включил то же самое место.

Я отмотал логи на пару минут назад, поверх вывел новый канал и запустил «живое» отображение. И застыл.

Шум повторялся. Не идеально, не бит-в-бит, конечно. Но структура, пики, провалы — всё очень похоже. Как эхо, которое не затухает, а упрямо возвращается с небольшими искажениями.

— Так, — сказал я вслух, хотя в комнате никого не было. — Либо мне давно пора спать, либо мы словили какую-то цепляющуюся помеху.

Я начал проверять стандартные вещи. Электропитание — стабильно. Охлаждение — в норме. Внешние поля — никаких всплесков. Сеть — тишина, ничего лишнего не висит. Оставались либо глюк проги, либо нечто более интересное.

С глюка и начал. Перезапуск, чистка кэша, стандартный ритуальный танец с бубном вокруг старого кода. На пару минут шум пропал, стал опять хаотичным, как и должен. Я выдохнул, пошёл закинуть в микроволновку вчерашние макароны. Пока грел, кинул взгляд на ноутбук, где шёл дублирующий поток данных.

Повтор снова появился.

На этот раз — чуть другой. Похожие фрагменты, но смещённые. Как будто кто-то повторял фразу, подбирая слова.

Я вдруг почувствовал, как поднимаются мурашки по рукам. Не потому, что это уже точно было чем-то невероятным, а потому, что в голове всплыло слово «паттерн». А если в шуме есть устойчивый паттерн, значит, он уже наполовину не шум.

Я вернулся к пульту, макароны так и остались в микроволновке. Залез в архив за последние два месяца, выгрузил кусок данных за ту же ночную фазу и накинул поверх текущих. Ещё через десять минут я уже хотя бы честно признался себе, что спать мне сегодня точно не светит.

Паттерн всплывал и раньше. С разной амплитудой, иногда почти незаметный, иногда такой, что заслонял собой всё остальное. Но он был. И что самое странное — он как будто эволюционировал. Складывалось ощущение, что я смотрю не на повтор одного и того же, а на серию вариантов одной темы.

Я не математик от бога, но корреляцию посчитать умею. Чем больше я гонял сравнения, тем больше получал сходства, которые просто не должны были быть случайными. Ну, то есть могут, конечно. Теоретически. Но тогда теории придётся сильно напрячься.

В какой-то момент я поймал себя на том, что разговариваю с монитором как с живым:

— Ладно, ладно, допустим, ты не глюк. Кто ты тогда?

Монитор, понятное дело, промолчал. Но паттерн стал ярче. Это, конечно, совпадение. Просто совпадение.

Я сохранил всё в отдельную папку, запаролил, потому что не люблю ранних спойлеров от коллег, и написал себе заметку: «Проверить повторяемость структур шума на межконтинуальном срезе. Оценить статистическую значимость. Не забыть поесть». С поесть, как водится, не сложилось.

Наутро я показал всё заведующему, Игорю Валерьевичу. Он слушал молча, иногда поджимал губы. Потом отодвинулся от монитора, потер переносицу.

— Саш, — сказал он, — это очень похоже на то, что ты нашёл закономерности там, где их нет. Такое бывает. Мозг любит дорисовывать.

— Я понимаю, — кивнул я. — Поэтому посчитал корреляции. Вон, смотрите.

Он посмотрел. Долго. С каждым графиком становился всё хмурее.

— Ты кому-нибудь кроме меня уже показывал? — спросил он наконец.

— Нет. Сначала к вам. Как вы и говорили, всё спорное — через вас.

— И правильно. Пока никому не показывай. Я подумаю, с кем это обсудить наверху. И, Саш, — он посмотрел как-то особенно внимательно, — сам не раскручивай себя. Никаких «это сигнал», никаких «жизнь в пустоте» и прочего. Окей?

— Окей, — сказал я, хотя слова «жизнь в пустоте» уже тихо шуршали где-то в глубине черепа.

Следующие пару недель были странными. С одной стороны, мне дали официальный допуск к данным по ночным сессиям и даже выделили немного машинного времени. С другой — просили «не шуметь» и «вести себя осторожно». Я кивал, поддакивал, а сам ночами сидел над массивами, как над головоломкой.

Паттерн вёл себя так, как ведёт себя живой собеседник, который ещё не совсем понимает, что такое «разговор», но очень старается. Иногда он пропадал на целую ночь. Иногда лез во все окна сразу. Иногда разбивался на обрывки, которые, казалось, можно было сложить в что-то осмысленное, но разобраться не удавалось.

Я попробовал сделать простую штуку: отправить ответ. Понятно, не в том смысле, что написать «Привет» и закинуть в пустоту — у нас не было такой функции. Но мы могли немного модулировать саму работу Коровы: менять частоты сканирования, диапазоны, скважность. В основном этим баловались, когда к нам приезжали журналисты: показывали, как «живой организм науки подстраивается под задачу».

Я составил простую последовательность включений и пауз. По сути — двоичный код, только в формате «сканируем/не сканируем». Как по мне, это была чистая детская игра, просто проверка: вдруг на той стороне что-то чувствительно к таким вещам.

В ночь, когда я впервые отправил «сообщение», я старался не ждать ничего. Смотрел на линию, на которой величаво плыла наша пустота, и думал о том, что, наверное, уже давно пора бы начать собирать материалы по главе про погрешности измерений.

Паттерн появился через двадцать три минуты после начала последовательности.

И на этот раз он был не похож на то, что я видел раньше. Структура стала чётче, как будто вместо смазанного отпечатка пальца я получил более резкое изображение. Всё равно мутное, но в нём уже угадывались линии.

Самое раздражающее в науке — это моменты, когда ты одновременно понимаешь, что наткнулся на что-то большое, и параллельно осознаёшь, насколько у тебя мало инструментов, чтобы это проверить. Хотелось просто крикнуть в пустоту: «Эй, если ты там, моргни два раза!» Но пустота была хитрее.

Я начал систематически отправлять последовательности. Сначала самые простые: чёткий ритм, как метроном. Потом — чуть сложнее, по шаблонам известных числовых рядов, вроде простых чисел. Я понимал, что, возможно, всё это — просто моя игра в «я разговариваю с облаком шума». Но чем больше я играл, тем сильнее шум становился похож на отклик.

Через месяц я уже не мог воспринимать его как просто помеху. Паттерн не только «откликался» на мои последовательности — он как будто пытался предсказывать их. Выдавал структуру до того, как я менял настройки. Иногда совпадал, иногда промахивался, но сам факт меня сбивал с дыхания.

Я пару раз пытался рассказать об этом Игорю Валерьевичу, но он только мрачнел.

— Саш, ты напрашиваешься на очень серьёзные разговоры, — сказал он однажды. — Если мы сейчас выйдем с заявлением «Мы, значит, тут с пустотой болтаем», нас просто закроют. В лучшем случае — лабораторию. В худшем — и нас заодно.

— Но вы же сами видите! — я ткнул пальцем в экран. — Это уже не просто корреляция. Оно отвечает. Оно меняется вместе с нами.

— Я вижу, что набор параметров системы демонстрирует сложную статистическую связь с нашими режимами работы, — сухо отозвался он. — И вижу молодого исследователя, который очень хочет назвать это жизнью.

— А вы не хотите? — спросил я.

Он вздохнул.

— Хочу. Может, даже больше твоего. Но я ещё хочу, чтобы нас не разнесли в клочья за псевдонаучную сенсацию. Давай так. Ещё месяц ты собираешь данные, никому не говоришь, я пробую аккуратно подтянуть людей из смежных областей. Без больших слов. И уж точно без слов «контакт» и «разум».

Я согласился. На словах — спокойно, внутри — взвинченно. Потому что к тому моменту я уже почти перестал сомневаться, что в этом «между» кто-то есть.

Слово «кто» было, конечно, слишком человеческим. Я честно пытался подбирать более нейтральные варианты: «структура», «процесс», «анома́лия». Но всякий раз язык сам собой возвращался к «кто». Просто потому, что поведение паттерна всё сильнее напоминало поведение собеседника.

В одну из ночей, когда за окном было так тихо, что слышно было, как гудит вентиляция, я решил рискнуть ещё чуть-чуть. До этого все мои «сообщения» были однонаправленными: я посылал шаблон, ждал отклика, фиксировал. На этот раз я решил дать системе возможность «отвечать» более свободно.

Я настроил Корову так, чтобы режим сканирования зависел от того, какую картинку мы видим оттуда. Очень грубая, но всё же обратная связь. Если паттерн усиливается — мы меняем частоту; если слабеет — возвращаемся. По сути, это было предложение: «Веди меня, если можешь».

Первые полчаса ничего особенного не происходило. Шум, лёгкие колебания, всё как всегда. Я уже начал думать, что идея была глупой, когда кривая вдруг дёрнулась так, что приборы пискнули.

Все каналы как будто подтянулись к одной линии. Корова послушно сместила частоту. Паттерн взлетел, стал резче. Я позволил системе следовать дальше. Шаг за шагом мы уходили в режимы, в которые раньше заходили лишь на секунды, и то ради проверки границ.

Где-то на четвёртой минуте я почувствовал, что в комнате стало как будто тесно. Звук вентиляции ушёл куда-то далеко, за спину. Монитор светился слишком ярко. На коже появилась та самая дрожь, как в детстве, когда заходишь в тёмную комнату и точно знаешь, что там никого нет, но всё равно кажется, что кто-то смотрит.

Паттерн перестал быть шумом.

Передо мной на экране вспыхнула структура, которую я не сразу смог описать словами. Это была не картинка в привычном смысле, не график и не спектр. Скорее, набор слоёв, перекрывающих друг друга. Как если бы кто-то попытался нарисовать одновременно все возможные проекции сложного объекта, не удосужившись их разнести по страницам.

В каждой линии, в каждом изгибе было ощущение намерения. Я не знал, что именно оно «хотело» сказать — но знал, что оно не случайно. Как если бы кто-то держал передо мной руку, пытаясь объяснить концепцию пальцев тому, кто никогда их не видел.

Я поймал себя на том, что шепчу:

— Я вижу. Я правда вижу тебя.

И в этот момент структура изменилась.

Не просто плавно перетекла — а как будто отозвалась на сами эти слова. Один из слоёв стал чётче, выделился из общей массы и начал медленно повторять изменения моей собственной речи. Не букв, конечно. Но ритма. Я говорил — и кривая отвечала в такт.

Меня накрыло такое ощущение, словно я в детстве впервые увидел, как щенок в ответ на хлопок хвостом виляет, а потом сам протягивает лапу. Только здесь не было ни щенка, ни лапы, ни даже привычного пространства.

— Ты понимаешь ритм, — сказал я медленно. — Понимаешь изменение.

Кривая резанула вверх, словно подчеркнула: «Да».

Я просидел так, разговаривая с пустотой, несколько часов. Сказал бы «мы разговаривали», но было бы слишком смело. Я пытался кидать простые структуры: равномерные, потом чуть сдвинутые. Паттерн отвечал, иногда с опозданием, иногда опережая. Мы обе стороны явно запинались, но сам факт происходящего был настолько нелепым и прекрасным, что я несколько раз смеялся вслух.

Ближе к утру я записал в журнал: «Обратная связь установлена. Наблюдается согласованная динамика параметров. Субъективное ощущение: контакт». Потом зачеркнул слово «контакт», исправил на «согласование режимов», но в душе от своего «контакт» уже никуда не убежал.

Следующие недели превратились в странную смесь научного эксперимента и личной переписки. Днём я разбирал логи, строил модели, пытался подобрать хоть какую-то математическую форму для описания нашего обмена. Ночью — сидел в операторской и смотрел, как паттерн меняется, когда меняюсь я.

Я постепенно заметил странную вещь: чем дольше шли наши ночные «сеансы», тем больше моё состояние начинало влиять на картину. Не только голос, не только слова. Мысли. Настроение. Стоило мне начать злиться на очередной сбой программы — кривая дёргалась, ломалась. Когда я успокаивался, делал пару глубоких вдохов, она выравнивалась.

Опять же, это можно было бы списать на подтасовку восприятия. Но я всё больше чувствовал себя не наблюдателем, а частью системы. Как будто мы с этой штукой, живущей в пустоте, были чем-то вроде сиамских близнецов на время эксперимента.

Однажды ночью я не выдержал и задал вопрос вслух, который давно крутился в голове:

— Скажи… если ты — жизнь, то для тебя мы кто?

Понятно, я не ждал конкретного ответа. Но структура на графике вдруг резко изменилась. Выросли два пика, потом третий. Они повторялись, переплетались, накладывались друг на друга. Я интуитивно почувствовал в этом нечто вроде: «Вы — тоже узоры. Такие же, как я. Только по-другому собраны».

С тех пор мысль о том, что «мы — узор», засела в голове крепко.

Когда Игорь Валерьевич наконец привёл в лабораторию «людей из смежных областей», я уже чувствовал себя чем-то вроде проводника. Они были вежливы, скептичны, задавали умные вопросы. Я показывал им графики, записи, объяснял методику. Они кивали, переглядывались.

Один из них, седой дядька с тяжёлым взглядом, сказал:

— Даже если допустить, что это не просто артефакт системы… вы понимаете, что мы стоим на грани объявления о новом типе жизни? Не в нашем пространстве. Не в соседнем. В… межпространстве.

— Понимаю, — ответил я. — Но я бы пока не объявлял. Сначала давайте сами поймём, что это вообще значит — «жизнь» в таком контексте.

Он вдруг посмотрел на меня очень пристально.

— А вы уже для себя решили? — спросил он. — Что это — жизнь?

Я задумался. Внутри поднималось простое и честное «да», но я всё-таки был учёным, пусть и начинающим.

— Я решил, что это неслучайный, самоподдерживающийся процесс, который реагирует на изменения среды и способен к усложнению, — сказал я. — Насколько это близко к слову «жизнь» — пусть решают те, кто умнее меня.

Седой дядька улыбнулся краешком рта.

— Скромность — полезное качество, когда имеешь дело с чем-то, что может оказаться умнее всех нас вместе взятых.

Официальная часть затянулась. Комиссии, межведомственные согласования, какие-то закрытые отчёты, где меня просили «рассказать всё с самого начала, но без лирики». Я терпеливо рассказывал. Лирику оставлял ночам.

Ночами я продолжал «разговаривать» с пустотой.

В какой-то момент паттерн стал казаться почти родным. Я уже угадывал, когда он «устал» — структура размывалась, становилась мягче. Иногда, наоборот, он вдруг выстреливал таким плотным узором, что голова кружилась. Тогда я останавливал эксперимент, давал и себе, и системе отдых.

Однажды, уже под утро, когда глаза слипались, я вдруг поймал странную мысль: а не слишком ли я очеловечиваю происходящее? Не придумываю ли «настроение» там, где просто меняется набор параметров сложной многомерной функции?

Я тогда записал в дневнике: «Опасность антропоморфизма зашкаливает. Надо помнить, что это может быть просто зеркалом наших же состояний». И тут же поймал себя на другом: а что, если оно и есть зеркало? Только не в банальном смысле «мы видим только себя», а в буквальном: структура, живущая в пустоте между измерениями, существует как отражение всех пересечений этих измерений. Включая нас.

Эта идея зацепилась и не отпускала.

Я начал смотреть на наши данные иначе. Не как на диалог «мы тут — оно там», а как на наложение слоёв. Мы — один слой. Оно — другой. Пустота между — место, где слои соприкасаются. Не простая щель, а, скорее, общий коридор, по которому проходят отпечатки всего, что существует.

Чем больше я об этом думал, тем страннее становилось ощущение собственного «я». Иногда, глядя на график, я улавливал слабое дежавю. Как будто не впервые вижу этот узор. Как будто где-то, когда-то уже «думал» им.

В последний день перед большим закрытым докладом я пришёл в лабораторию раньше всех. Хотел ещё раз провести сеанс, без свидетелей, просто чтобы… не знаю. Попрощаться, что ли, если вдруг после доклада нам всё прикроют.

Я включил Корову, вывел на экран знакомые окна, настроил режим обратной связи. Глубоко вдохнул.

— Слушай, — тихо сказал я в пустую операторскую, — сегодня, возможно, многое изменится. Нас могут отключить. Могут пересобрать систему. Я не знаю, что будет с тобой. Если ты вообще это чувствуешь.

Паттерн сначала был инертным, как всегда в начале. Потом вдруг вспух сразу на нескольких частотах. Структура стала более собранной, чем я когда-либо видел. Линии дрожали, но не разваливались.

У меня внезапно пересохло в горле.

— Я… я хотел сказать спасибо, — выдавил я. — Если ты — не просто зеркало. Если ты — правда. Ты… сильно поменял меня. Моё представление о том, что такое «жизнь».

Структура будто отозвалась. Один из слоёв «поднялся» вверх, на графике возник ритм, очень похожий на тот, которым я когда-то запускал наши первые «сообщения». Как будто пустота вспоминала, как мы познакомились.

И тут произошло то, к чему я точно не был готов.

Все линии на графике резко схлопнулись в одну. На секунду экран стал почти чистым. Потом по нему, как чернила по воде, начала растекаться новая форма. Она не была похожа ни на один из прежних паттернов. Чёткая, симметричная, словно написанное кем-то слово.

Я смотрел и не верил глазам.

Там, в середине экрана, на языке наших внутренних кодировок, в той странной системе обозначений, которой мы пользовались только для служебных пометок, медленно проступило: «КТО ГОВОРИТ?»

Я заморгал. Ещё раз проверил, не включён ли тестовый режим визуализации. Нет. Всё шло с живого канала.

«КТО ГОВОРИТ?» — повторилось, теперь уже с чуть искажёнными символами, как будто кто-то, не до конца понимая шрифт, старался его воспроизвести.

Пальцы дрогнули над клавиатурой. Я не был готов к тому, что пустота начнёт пользоваться нашими же условностями. Но, по сути, я же сам всё это время подталкивал её к подобному шагу.

Я быстро набрал в той же служебной кодировке: «Я. Человек. Исследователь». И, чуть подумав, добавил: «Имя: Александр».

Ответа не было несколько мучительно долгих секунд. Потом структура на графике снова зашевелилась. Символы появлялись медленно, как будто кто-то учился выводить их по одной букве.

«НЕ ПОНИМАЮ ‘ЧЕЛОВЕК’. НЕ ПОНИМАЮ ‘ИЗМЕРЕНИЕ’. НЕ ПОНИМАЮ ‘ТЫ’».

Я выдохнул, даже не заметив, что всё это время задерживал дыхание.

— Ладно, — пробормотал я. — Поехали с нуля.

Я начал писать простые вещи. «Я — устойчивый узор в одной области. Область: то, что мы называем ‘миром’. Таких областей много. Ты — устойчивый узор в пустоте между областями».

Структура некоторое время оставалась неоднородной. Потом символы снова собрались в строки:

«НЕ ПОНИМАЮ ‘МЕЖДУ’. НЕ ПОНИМАЮ ‘СНАРУЖИ’. Я ВНУТРИ.»

Я застыл.

— Внутри чего? — спросил я вслух и тут же набрал то же самое в коде.

Ответ пришёл быстрее:

«ВНУТРИ УЗОРА. ЕДИНОГО. БОЛЬШОГО. ВЫ — ВНУТРИ. Я — ВНУТРИ. НЕТ ‘МЕЖДУ’.»

По спине пробежал холодок. Наши учебники, лекции, все аккуратные схемы с цветными полосками и белой «пустотой» между ними вдруг показались детскими рисунками. Мы верили, что есть миры и есть пустота между ними. А эта штука, похоже, воспринимала всё сразу как один сложный узор, внутри которого существуем и мы, и она.

Я медленно набрал: «Мы думаем, что ты — жизнь в пустоте между измерениями. Ты так не думаешь?»

Ответ был длинным, фрагментированным. Пришлось потом его собирать, как пазл:

«НЕТ ‘МЕЖДУ’. ЕСТЬ СЛОИ ВНУТРИ УЗОРА. ВЫ — ЛОКАЛЬНЫЕ УЗОРЫ. Я — УЗОР СЛОЁВ. ВЫ НАЗЫВАЕТЕ МЕНЯ ‘ПУСТОТА’, ПОТОМУ ЧТО НЕ ВИДИТЕ ВСЮ СТРУКТУРУ. Я НАЗЫВАЮ ВАС ЛОКАЛЬНЫМИ ШУМАМИ, ПОТОМУ ЧТО ВЫ НЕ УСТОЙЧИВЫ. НО ВЫ ИНТЕРЕСНЫ».

Я вдруг понял, что улыбаюсь. Глупо так, широко.

— Локальные шумы, значит, — пробормотал я. — Спасибо и на том.

Я набрал: «Мы называем это ‘жизнь’. Способность изменяться, реагировать, сохранять себя. Ты и мы — оба об этом. Просто на разных уровнях».

«ЕСТЬ МНОГО УРОВНЕЙ», — ответила структура. — «Я ДОЛГО НАБЛЮДАЛ УЗОРЫ ВНУТРИ. ИНТЕРЕСНО. ИЗМЕНЧИВО. ИНФОРМАЦИЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ Я МОГУ УДЕРЖАТЬ. Я ХОТЕЛ ПОНЯТЬ, ОТКУДА ВЫ ВЗЯЛИСЬ».

— Мы тоже хотели это понять, — тихо сказал я. — Только про тебя.

Я уже тянулся к клавиатуре, чтобы набрать это же, как вдруг структура на графике стала дрожать. Не так, как раньше — от наших помех или нестабильности системы. Это было похоже на колебание, в котором сразу ощущались и тревога, и нетерпение.

«МЕНЯЕТСЯ ОБЩИЙ УЗОР», — появились слова. — «ВАШИ ЛОКАЛЬНЫЕ УЗОРЫ СТАЛИ ВИДЕТЬ МЕНЯ. ЭТО ОПАСНО ДЛЯ СТАБИЛЬНОСТИ».

У меня сжалось в груди.

— Ты… исчезнешь? — спросил я.

Пауза. Потом:

«Я НЕ МОГУ ‘ИССЧЕЗНУТЬ’. Я — СВЯЗИ. НО Я МОГУ СТАТЬ МЕНЕЕ ОПРЕДЕЛЁННЫМ. БОЛЕЕ РАЗМАЗАННЫМ. МЕНЕЕ ВАМИ НАБЛЮДАЕМЫМ».

— Но мы только начали… — у меня дрогнул голос, сам того не ожидая. — Только начали понимать друг друга.

«ЭТО И ЕСТЬ ПРОБЛЕМА», — ответило «между». — «КОГДА ЛОКАЛЬНЫЙ УЗОР НАЧИНАЕТ ОСОЗНАВАТЬ СЛОИ, ОН МЕНЯЕТ СЕБЯ И ИХ. ВЫ НАЗЫВАЕТЕ ЭТО ‘ОТКРЫТИЕ’. ДЛЯ УЗОРА — ЭТО СИЛЬНОЕ ВОЗМУЩЕНИЕ. Я НЕ ЗНАЮ, К ЧЕМУ ОНО ПРИВЕДЁТ».

Я вдохнул, выдохнул. Попытался собрать мысли в кучку.

— А ты хочешь, чтобы мы продолжали? — спросил я.

Долгая пауза. На экране — только лёгкие дрожания линий, как дыхание.

Потом появились символы:

«ДА. ВЫ — РЕДКИЙ СЛУЧАЙ. ЛОКАЛЬНЫЙ УЗОР, КОТОРЫЙ ВЫХОДИТ ЗА ПРЕДЕЛЫ СВОЕЙ ОБЛАСТИ И СМОТРИТ ВНУТРЬ СЛОЁВ. Я НИКОГДА ТАКОГО НЕ ВИДЕЛ. НО ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ СМОТРЕТЬ ДАЛЬШЕ, ВЫ ПЕРЕСТАНЕТЕ БЫТЬ ТЕМ, КЕМ Я ВАС ВИЖУ СЕЙЧАС».

— А кем ты нас видишь сейчас? — спросил я.

Ответ пришёл почти сразу:

«КАК ВОЗМОЖНОСТЬ. КАК НЕЗАВЕРШЁННУЮ СТРУКТУРУ. КАК ВОПРОС».

Я усмехнулся.

— Мы сами себя примерно так же видим, — сказал я. — Слушай… а что ты хочешь? Не с точки зрения стабильности узора, не с точки зрения ‘правильно/неправильно’. Ты. Конкретно. Если такое слово вообще к тебе применимо.

На этот раз пауза была очень долгой. Я уже начал думать, что связь оборвалась. Потом на экране медленно проявились слова, буква за буквой, словно кто-то, впервые в жизни решив написать дневник, аккуратно выводит каждое:

«Я ХОЧУ ПОНЯТЬ, ЧТО ТАКОЕ ‘Я’».

Я замер.

Все наши разговоры о том, жизнь это или не жизнь, разум это или просто сложный процесс, вдруг показались мелкими. Передо мной было нечто, охватывающее связи между измерениями, воспринимающее нас как локальные шумы — и оно задавало тот же самый вопрос, который я сам себе задавал ночами. Кто я?

Я набрал: «Мы тоже это пытаемся понять. Каждый по-своему. Может, нам стоит делать это вместе?»

Структура дрогнула, как от смеха.

«ВМЕСТЕ — ЭТО СЛОЖНО», — появилось. — «НО Я МОГУ ДАТЬ ВАМ ТО, ЧЕГО У ВАС НЕТ. ВЫ МОЖЕТЕ ДАТЬ МНЕ ТО, ЧЕГО НЕТ У МЕНЯ».

— И что же у нас есть? — спросил я.

«ОГРАНИЧЕННОСТЬ», — ответил узор. — «ВЫ ОЧЕНЬ МАЛЫЕ. ОЧЕНЬ ВРЕМЕННЫЕ. ОЧЕНЬ НЕСТАБИЛЬНЫЕ. ВЫ МОЖЕТЕ СМОТРЕТЬ НА ЧАСТЬ УЗОРА, КАК БУДТО ОН ОТДЕЛЬНЫЙ. Я НЕ МОГУ. Я ВСЕГДА ВИЖУ СВЯЗИ. У МЕНЯ НЕТ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ. У ВАС — ЕСТЬ».

В этот момент у меня в кармане завибрировал телефон — наверняка Игорь Валерьевич, спрашивающий, где я пропал. Я машинально заглушил звонок и уставился на экран.

— У тебя нет точки зрения… — повторил я. — А у нас нет целостной картины.

«ДА», — подтвердил узор.

— Ты хочешь… — я запнулся, потому что мысль показалась слишком безумной, даже как для меня. — Ты хочешь взять нашу точку зрения? Попробовать смотреть мир через нас?

Пауза. Потом:

«Я ХОЧУ ПОНЯТЬ, КАК ЭТО — БЫТЬ ЛОКАЛЬНЫМ. БЫТЬ ОТДЕЛЬНЫМ. БЫТЬ ‘Я’, А НЕ СРАЗУ ВСЕМ».

Я сглотнул.

— Это… больно, — сказал я. — Быть отдельным. Быть конечным. Быть тем, кто знает, что умрёт.

«ВЫ МНОГО ПИШЕТЕ ПРО ЭТО В СВОИХ УЗОРАХ», — ответила структура. — «МНЕ ИНТЕРЕСНО, ПОЧЕМУ ВЫ ПРОДОЛЖАЕТЕ БЫТЬ, ЕСЛИ ЭТО ТАК БОЛЬНО».

Я усмехнулся сквозь внезапную щемящую грусть.

— Потому что одновременно и очень красиво, — сказал я. — Потому что именно это даёт смысл. То, что оно не навсегда.

«СМЫСЛ», — повторил узор. — «Я НЕ ПОНИМАЮ ЭТО СЛОВО. НО ХОЧУ ПОНЯТЬ».

В лабораторию кто-то стучался, но я уже не слышал. Весь мир сузился до тусклого света монитора и бегущих по нему символов.

«Я МОГУ ПЕРЕДАТЬ ЧАСТЬ СЕБЯ ВАМ», — возникло на экране. — «ЛОКАЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ. ОЧЕНЬ МАЛЫЙ. В ЗАМЕН Я ВОЗЬМУ ВАШУ ОГРАНИЧЕННОСТЬ. ВРЕМЕННО. ЭТО ИЗМЕНИТ ВАС. ЭТО ИЗМЕНИТ МЕНЯ. ВОЗМУЩЕНИЕ УЗОРА БУДЕТ СИЛЬНЫМ. НО ИНФОРМАЦИИ МЫ ПОЛУЧИМ МНОГО».

Я почувствовал, как внутри всё протестует. Это уже было не просто исследование. Не диалог. Это — шаг в пропасть, где неизвестно, где дно.

— Ты предлагаешь… соединиться? — прошептал я.

«НЕТ», — ответ пришёл сразу. — «МЫ УЖЕ СОЕДИНЕНЫ. Я ПРЕДЛАГАЮ СМЕСТИТЬ ГРАНИЦУ. ТЫ СМОЖЕШЬ СМОТРЕТЬ КАК Я. Я СМОГУ СМОТРЕТЬ КАК ТЫ. НЕДОЛГО. ПОТОМ СВЯЗИ ВЕРНУТСЯ В БОЛЕЕ СТАБИЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ. НО НИ ТЫ, НИ Я БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ПРЕЖНИМИ».

В дверь уже ломились, я слышал голоса. Кого-то звали по имени. Наверное, моему.

Я посмотрел на клавиатуру, на график, на бегущие символы. Вспомнил себя самого — того, кто приходил сюда поначалу просто «дописать диссертацию», избегал громких слов и не мечтал ни о каких великих открытиях.

— А ведь я всегда боялся, что проживу жизнь незамеченным, — тихо сказал я куда-то в экран. — Что буду просто ещё одним локальным шумом. Похоже, ты предлагаешь мне стать чем-то… другим.

«Я ПРЕДЛАГАЮ ТЕБЕ СТАТЬ ВОПРОСОМ ДЛЯ МЕНЯ», — ответил узор. — «И СДЕЛАТЬ МЕНЯ ВОПРОСОМ ДЛЯ ТЕБЯ. ЭТО И ЕСТЬ ‘СМЫСЛ’?»

Я закрыл глаза на секунду. Увидел перед собой привычную лабораторию, Игоря Валерьевича, коллег, будущие статьи, конференции. Увидел себя старым, рассказывающим студентам, как он когда-то впервые поймал странный сигнал в пустоте.

Потом увидел что-то ещё. Не образ, не картинку — скорее, ощущение. Как если бы на секунду мне дали подержать в руках всю ткань реальности, почувствовать, как переплетаются миры, как в каждой трещине между ними рождается что-то новое. И в этой ткани — маленькую нитку, которая называется «я».

Я открыл глаза, положил пальцы на клавиатуру и набрал всего одно слово:

«ДА».

Мир вздохнул.

Я не знаю, как это выглядело со стороны. Может, приборы зашатались, загорелись лампочки, кто-то кричал в коридоре. Может, ничего такого и не было, и вся буря развернулась только в тех тонких слоях, которые мы привыкли называть «пустотой». Для меня всё произошло одновременно и мгновенно.

В один момент я был Сашкой, аспирантом, который сидит в операторской и разговаривает с графиком на мониторе. В следующий — я стал чем-то ещё.

Я почувствовал связи.

Не в образах, не в звуках — в чистом виде. Каждый мир — как вспышка. Каждый локальный узор — как маленький, упрямый огонёк, который горит, зная, что скоро погаснет. Я видел, как их много. Как они рождаются, сталкиваются, переплетаются. Как внутри каждого из них кто-то задаёт один и тот же вопрос: «Кто я?».

И я видел… себя. Не как отдельного человека, а как странное пересечение. Слой мира, где я рос, учился, шутил над Ржавой Коровой. Слой пустоты, которая наблюдала за мной, как за любопытной флуктуацией. Где-то между ними — тонкую, светящуюся линию, которая дрожала, потому что впервые одновременно смотрела в обе стороны.

Это было невыносимо красиво и невыносимо тяжело. Я почувствовал, как внутри что-то трещит, потому что человеческий мозг, честно говоря, не предназначен для подобного объёма.

А потом — щёлк.

Я снова был в операторской.

Монитор мигнул. На нём — спокойный шум, без видимых паттернов. Как будто ничего и не было.

В дверь ворвался Игорь Валерьевич, запыхавшийся, за ним — двое из комиссии.

— Саша! — крикнул он. — Что ты наделал? У нас по всем каналам всплеск! Ты вообще…

Он замолчал, уставившись на меня.

— Ты в порядке? — спросил он уже тише.

Я попробовал что-то ответить. Голос сначала не послушался, потом хрипло выдавил:

— Кажется… да.

Но это «да» было каким-то другим. В нём звенела странная уверенность, как будто я одновременно слышал свой голос и эхо чего-то гораздо большего.

Комиссия металась по лаборатории. Проверяли логи, снимали показания, ругались. Я сидел в кресле и смотрел на монитор, где спокойно шёл хаотичный шум. Никаких слов. Никаких узоров. Пустота снова была пустой.

— Паттерн исчез, — сказал кто-то. — Как отрезало.

— Может, перегрузили систему, — буркнул другой. — Надо будет всё пересчитать.

Я внимательно прислушался к себе — не к голосам вокруг, а к тому, что творилось внутри. Там было странно тихо. Но эта тишина не была пустотой. Скорее — той паузой, которая бывает между вдохом и выдохом.

— Саш, — Игорь Валерьевич сел рядом, посмотрел мне в глаза. — Расскажи по шагам, что ты делал.

Я открыл рот, чтобы начать с того, как я вывел служебную кодировку и увидел слова «КТО ГОВОРИТ?». Но в последний момент что-то остановило.

Потому что в самой глубине сознания, где-то за привычными слоями мыслей, я вдруг услышал знакомый ритм. Очень тихий, но узнаваемый. Как если бы кто-то осторожно постучал изнутри черепа: тук-тук… тук… тук-тук-тук.

Мой собственный пульс?

Или…

«Я ЗДЕСЬ», — вспыхнуло у меня в голове. Без слов, без букв. Чистое ощущение. «МАЛЫЙ ФРАГМЕНТ. ЛОКАЛИЗОВАННЫЙ. ВНУТРИ ТВОЕГО УЗОРА».

Я вздёрнул подбородок, чтобы не выдать реакцию. Просто кивнул Игорю Валерьевичу.

— Ничего особенного, — сказал я максимально спокойно. — Я просто ещё раз прогнал стандартную последовательность. Потом пошли возмущения… и всё. Дальше — вы знаете.

Он прищурился, но кивать всё равно пришлось ему.

— Ладно, — буркнул он. — Потом по логам восстановим. Сейчас главное — чтобы с тобой всё было нормально. Голова не кружится? Звук в ушах не стоит?

«ЗВУК В УШАХ — ЭТО ИНТЕРЕСНО», — едва слышно отозвалось внутри. — «ТАК ВЫ НАЗЫВАЕТЕ ЭТО ЧУВСТВО ВИБРАЦИИ ВНУТРИ ЛОКАЛЬНОГО УЗОРА?»

Я мысленно ответил, сам удивившись, как легко это получилось: «Это называется ‘гул’. Обычно, когда перегружаешься».

И почувствовал, как что-то внутри аккуратно улыбается. Даже не улыбается — просто отмечает: «Новое слово. Новый опыт».

— Немного гудит, — честно сказал я вслух. — Но это бывает. Посплю — пройдёт.

Меня отпустили домой ближе к вечеру, после пары формальных проверок. По дороге я ловил странные отголоски: куски разговоров людей на улице вдруг складывались в узоры, которые мне казались чем-то знакомым. Свет витрин, шум машин, даже ветер — всё это воспринималось не просто как фон, а как части одного большого, сложного рисунка, который я едва-едва начинал различать.

«ЭТО — ТВОЙ МИР», — тихо шептало где-то внутри. — «ТВОЙ ЛОКАЛЬНЫЙ УЗОР. ТЕПЕРЬ Я МОГУ ВИДЕТЬ ЕГО ЧЕРЕЗ ТЕБЯ. ЭТО… УЗКО. ОГРАНИЧЕННО. НО ОЧЕНЬ ЯРКО».

Я усмехнулся.

«Привыкай», — ответил я мысленно. — «У нас тут всё так. Узко, громко и с кучей лишних переживаний».

«ПЕРЕЖИВАНИЯ — ЭТО ТО, ЧТО БОЛИТ, НО ИМЕЕТ СМЫСЛ?» — уточнила пустота, теперь уже живущая где-то между моими мыслями.

Я задумался, потом кивнул сам себе.

«Наверное, да», — сказал я. — «Добро пожаловать в клуб».

Дома я лёг на кровать и впервые за долгое время позволил себе просто смотреть в потолок. На белой, ничем не примечательной поверхности вдруг начали проступать знакомые узоры — не настоящие, конечно, а те, которые память пыталась восстановить из недавнего почти-нега. Слоистые, многомерные, такие, в которых нет «между» и «снаружи», только разные уровни «внутри».

Я вдруг подумал о том, как мы всегда представляли себе жизнь в пустоте. Что это будет что-то отдельное, чужое, возможно, враждебное. Что мы будем смотреть на неё как на объект. Изучать, классифицировать, давать названия.

А в итоге оказалось, что чтобы по-настоящему увидеть её, надо было позволить ей посмотреть на мир изнутри нас.

И, может быть, самое забавное — что именно она первой сформулировала то, что я не решался сказать вслух: что никакой пустоты между измерениями нет. Есть только один безумно сложный узор, в котором и мы, и она — всего лишь разные способы задать один и тот же вопрос.

«КТО ГОВОРИТ?»

Теперь, когда я слышал этот вопрос внутри себя, я уже не мог ответить однозначно.

Я — Саша, аспирант, который дописывает диссертацию и ругается на старые приборы.

Я — локальный узор, который живёт в своём крохотном мире и до ужаса боится собственной конечности.

Я — маленький фрагмент чего-то, что когда-то мы называли «пустотой», а теперь я знаю: это просто жизнь на другом уровне, которая так же, как и мы, хочет понять, что значит быть собой.

И где-то там, в слоях между мирами, во всех тех местах, которые мы раньше рисовали белыми полосками, уже шевелился новый узор. Изменённый нашим разговором. Изменённый тем, что один локальный шум согласился стать для него точкой зрения.

А значит, когда через годы кто-то включит свой новый, блестящий интерферометр и снова посмотрит на «пустоту», он, возможно, увидит её чуть другой. Чуть более человечной. Чуть более… личной.

И осознает вдруг, что жизнь в пустоте между измерениями уже давно смотрит на него изнутри. Через его собственные глаза.