Честно, я никогда особенно не любил мистику. Фильмы там, страшилки — это да, под пиццу и пиво зайдёт. Но чтобы прям верить, что есть какие-то знаки, призраки и всё вот это… нет. Я человек простой: вижу буквы — читаю, вижу дедлайны — страдаю.

По крайней мере, так было, пока я не провалился в книжку, которой не существует.

Если быть точным — в роман, который никто и никогда не опубликовал. Даже дописать не успели.

Началось всё, как всегда, с фигни.

Старая квартира и один забытый ящик

Мне досталась по наследству квартира двоюродного деда. Родственник из тех, кого видел один раз на похоронах какой-то дальней тёти, и то не уверен. По документам — он. По рассказам мамы — странный тип, «писатель», вечно с сутками, чёрным кофе и долгами.

Квартира была не жуткая, не заброшенная, просто очень старая. Потёртый паркет, ковёр с орнаментом времён, когда мир был чёрно-белым, и запах — смесь пыли, холодного чая и бумаги. Много бумаги. В каждой комнате стояли стеллажи, и на них — папки, тетради, какие-то связки с резинками.

Риелтор сказала: «Вам бы это всё на макулатуру, а?» Я тогда только усмехнулся и сказал, что сначала посмотрю. Вдруг гений, мало ли. Найдут рукопись — я продам. Красиво же было бы: из наследника никого превратиться в наследника великого.

Ну и остался пожить. На пару недель. Заодно разобрать завалы.

Чётко помню тот вечер. За окном дождь, на кухне лампочка мигает — как в дешёвых ужастиках. Я сижу на полу в комнате, окружённый коробками с рукописями дяди, и уже начинаю психовать. Пишущая машинка, черновики, списки расходов, незаконченные рассказы… Всё это напоминало одно: неуспешный автор — это тоже работа. Только без зарплаты.

Пока не нашёл тот ящик.

Небольшой, деревянный, сдвинутый в глубь шкафа. Без замка, но с такой старой, потемневшей от времени фурнитурой, будто его когда-то покупали в другом веке. Внутри — не золото и не сокровища. Просто толстая тетрадь в твёрдой обложке, перевязанная шнурком.

На обложке — карандашом: «Роман. Черновик. Не трогать (ещё не готово)».

Ну конечно, я тронул.

Рукопись, которой не должно быть

Я развязал шнурок, раскрыл тетрадь и увидел странно ровный, аккуратный почерк. Поначалу думал: ну, сейчас будет типичный авторский поток сознания про судьбы мира и страдания интеллигенции. Но нет.

Первая фраза: «Он сидел на полу среди старых коробок и думал, что вся жизнь — это чья-то неудавшаяся черновая версия».

Я пару секунд просто смотрел на эти слова. В комнате, кстати, тоже было полно коробок. И я тоже сидел на полу. И мысль у меня минут десять назад проскочила похожая — правда, я тогда сформулировать красиво не успел, просто вздохнул и решил, что мне двадцать восемь, а ощущение, будто я тоже чей-то заваленный проект.

Я усмехнулся, поставил тетрадь на колени и продолжил читать.

«Ему было двадцать восемь, и он только что унаследовал квартиру от странного родственника-писателя. На потолке мигала лампочка, за окном шёл дождь, а запах в комнате был смесью пыли и бумаги».

В этот момент у меня по спине пробежали мурашки. Потому что это уже было… не «похоже», а прямо вот — так. Слово в слово. Я даже голову задрал, посмотрел на лампочку — мигала. Потом на окно — по стеклу стекали длинные полосы дождя. Пахло действительно бумажной пылью и чем-то старым, мокрым.

Я вернулся к тетради.

«Он поднял глаза на лампочку и подумал, что это уже перебор».

И я понял, что только что… да, сделал это самое. Поднял глаза на лампочку и решил, что перебор.

Я отдёрнул руки, как от горячего. Тетрадь упала на пол, раскрылась где-то дальше по тексту. В квартире стало как-то особенно тихо. Слышно было, как что-то шуршит в вентиляции на кухне или мне уже казалось.

— Так, — сказал я вслух, — спокойно. Это шутка.

Варианты были простые. Либо у дяди была мощная интуиция и он предсказал мою жизнь до мелочей. Либо… либо я начинаю сходить с ума.

Или третий вариант, про который думать не хотелось.

Я поднял тетрадь, закрыл её и пошёл на кухню. Налил себе воды. Выпил залпом. Потом вернулся — и обнаружил, что тетрадь лежит не там, куда я её бросил, а аккуратно по центру ковра.

Я стоял и смотрел на эту картину, как на плохой фокус. Никто не заходил, двери закрыты, окна закрыты. Я точно помнил, что тетрадь валялась ближе к стене.

Через минуту я уже снова сидел на полу и читал. Ну а что оставалось?

Чтение, которое читает тебя

Дальше текст продолжался в том же духе. Роман начинался с героя по имени Игорь (забавно, как и меня), который попадает в квартиру умершего писателя и находит странную рукопись. И чем больше я читал, тем больше понимал: это не просто похожая ситуация — это буквально моя жизнь последних трёх дней.

Те же мысли о работе, те же неловкие разговоры с риелтором, даже тот момент, как я уронил кружку с чаем и матерился десять минут, вытирая липкий след с паркета, — всё было там. Правда, слегка приукрашено. Писатель, что с него взять.

Но где-то на двадцатой странице текст начинал опережать меня.

«Он дочитал до этой строки и невольно оглянулся, ожидая подвоха», — было написано.

Я автоматически оглянулся.

«За его спиной по-прежнему была только старая стенка и шкаф с ящиком, где он нашёл тетрадь. Ничего мистического. Пока».

Я снова взглянул назад. Стенка, шкаф, тот самый ящик — распахнут. Никаких двигающихся теней, никакого блеска чьих-то глаз. Ничего. Но слово «пока» зацепилось за меня, как репейник.

Я дочитал до конца страницы. На следующей почерк дяди стал немного неровнее, будто он торопился или нервничал.

«С каждым абзацем он всё увереннее ощущал, что текст вмешивается в его жизнь. Сначала совпадения казались забавной игрой, но потом слова стали приказываться. Стоило фразе появиться на странице, как тело само делало то, что там описано».

Я перестал дышать.

«Он перестал дышать, испугавшись собственной несвободы».

Я судорожно вдохнул, откинулся назад и закрыл глаза.

— Окей, — сказал я уже почти шёпотом. — Если это сон — он очень извращённый.

Я открыл глаза, снова посмотрел в тетрадь и обнаружил, что следующая фраза уже написана: «Он шёпотом произнёс, что если это сон — он очень извращённый».

Почерк, кстати, был тот же. Никакой мистической сияющей надписи поверх. Просто шариковая ручка по пожелтевшей бумаге. Но я точно знал, что пару секунд назад этой строки не было.

Я встал.

И здесь случилось первое серьёзное «нет».

Моё тело продолжило сидеть.

Точнее, ощущение было такое, будто я внутри него дёрнулся, дал команду мышцам, напряг бёдра, собрался подняться… а ничего не произошло. Ни миллиметра. Руки по-прежнему лежали на страницах. Пальцы сжали края тетради сильнее, чем я хотел.

«Он попытался встать, но не смог. Персонажи не встают без разрешения автора», — гласила новая строка.

— Я не персонаж, — выдохнул я, — я живой человек.

Ручка где-то в глубине страницы заскрипела. Нет, я не видел её, но слышал отчётливо — будто под бумагой кто-то выводил буквы.

«Живые люди тоже так думают, пока не узнают правду», — появилась фраза.

С этого момента началась паника.

Правила текста

Нет, я не заорал. Не знаю почему. Может, внутри всё так сильно сжалось, что для крика не осталось места. Я просто сидел и смотрел, как буквы появляются сами собой.

«Паника — бесполезный приём, если ты уже в тексте. Тебе кажется, что ты читал фразу и потом повторил жест. На самом деле ты выполнил то, что было написано. Ты ловушка, а не тот, кого поймали».

— Кто ты? — спросил я. — Автор?

Ручка помолчала. Я даже услышал, как за окном сильнее хлестнул дождь по подоконнику, будто мир тоже ждал ответа.

«Автор умер», — наконец появилось. — «Но текст жив. Текст — это то, что читает сам себя. Ты — просто удобное место, через которое можно дописать роман».

От этой фразы в животе стало холодно. Как будто внутри меня открылось окно в подвал.

— Отлично, — сказал я. — Я стал… чем? Флешкой?

«Глазами. Ртом. Ручками и ногами. Всем, что нужно рукописи, чтобы закончиться. Ей нужно пережить себя до конца. А для этого нужен тот, кто верит, что всё реально. Тот, кто будет бояться».

Я попытался не бояться. То есть прям так, осознанно. Сел, выпрямился, вспомнил все мотивационные посты про то, что страх — это выбор.

«Он попытался не бояться», — записала рукопись. — «Это было мило».

Я сжал зубы.

— И что, я теперь должен так и сидеть, пока ты меня переписываешь? Я не подписывался быть твоим… я не знаю… чернильным котёнком.

«Истории редко спрашивают согласия своих персонажей», — медленно вывели строки. — «Но у тебя всё-таки есть выбор. Очень особенный».

Слово «выбор» прозвучало, как звон бокала в пустой комнате.

«Ты можешь просто перестать читать. Тогда роман так и останется незаконченным. И ты будешь жить дальше. С воспоминанием о странном вечере и смутным чувством, что что-то упустил. И рукопись найдёт кого-то другого».

Я сглотнул.

«Или можешь дочитать до конца. Тогда роман завершится. Но взамен тебе придётся отдать кое-что. Тебя».

Я медленно спросил:

— В смысле… «меня»?

«Кто-то должен остаться внутри. Непечатанный роман — это дом для потерянных. Автор уже тут. Персонажи его прежних текстов тоже. Просто нужна ещё одна живая точка зрения, которая поверит, что всё, что происходило, имеет смысл. Тогда история приобретёт вес. Тогда её можно будет отпустить. Но тебя — нет».

Я долго молчал. Сколько — не знаю. Время перестало ощущаться как-то привычно. Может, прошла минута, может — час. Я только слышал своё дыхание и шорох дождя.

— А если я порву тебя? — тихо спросил я. — Сожгу, выброшу…

«Для этого надо встать», — ответ был почти ласковым.

Я посмотрел на свои ноги. Они лежали, как обычно, скрещённые на ковре. Но ощущались будто чужие. Я вновь попробовал дёрнуть ими. Ответом была только лёгкая боль в мышцах — и ничего больше.

«Твоё тело сейчас — это набор слов. Пока идёт роман, ты — буквы. Буквы не бегают по комнате. Они ждут, когда их прочитают».

Я поймал себя на том, что начинаю привыкать к разговору с тетрадью. Это даже напугало больше, чем сами слова.

Автор, который не ушёл

На какой-то странице почерк стал явно другим. Строчки дрожали, буквы временами слипались. И при этом я отчётливо чувствовал: пишет не тетрадь. Пишет тот, кто держал ручку до меня.

«Если ты это читаешь, значит, рукопись снова нашла себе читателя», — начиналась новая глава. — «Прости. Я думал, что смогу её удержать. Думал, что если не буду никому показывать, то всё останется при мне. Но истории упрямее людей. Им нужно продолжение. Им нужно завершение».

Я прочитал подпись: «Игорь Старший».

Я знал, что деда звали Игорем, но никогда не думал в категориях «старший» и «младший». Мама просто говорила: «дядя Игорь». В этот момент во мне щёлкнуло — как будто кто-то чужой произнёс моё имя и его одновременно.

«Я не могу уйти», — продолжал текст. — «Пока роман не закончен, я застрял здесь. Между черновиком и финалом. Я пытался. Писал рассказы, выдумывал другие истории, заводил знакомых. Но всё это было вокруг одного — этой тетради. В какой-то момент я понял: либо я дописываю её, либо она дописывает меня».

— И что ты выбрал? — шёпотом спросил я, хотя ответ был очевиден.

На полях появилось одно-единственное слово, не таким аккуратным почерком, как основной текст: «Извини».

Мне вдруг стало очень одиноко. Не страшно — именно одиноко. Будто я сижу в огромной библиотеке, полной книг, и во всех этих книгах — такие же сообщенья «Извини» на полях. От тех, кто не вышел.

«Я думал, что смогу её сжечь», — шёл дальше текст. — «Принёс на кухню, положил в раковину, поджёг уголок. Огонь зашёлся, листы почернели… А потом я моргнул. И снова сидел за столом, с целой тетрадью перед собой, читая первую главу. Пламя было только в тексте. И я — тоже».

Я понял, что история повторяется. Дядя пытался вырваться. Не получилось. Теперь очередь за мной.

Сделка, которой я не помнил

«Ты, возможно, думаешь, что случайно попал в эту квартиру», — прочитал я. — «Что просто совпало наследство, дождь, лампочка, странное настроение. Но нет. Мы давно договорились. Просто ты забыл».

Я замер.

«Когда тебе было четырнадцать», — писала рукопись, — «ты приехал ко мне на каникулы. Родители думали, что я посажу тебя за уроки. Но мы сидели на кухне, пили сладкий чай, и ты слушал мои рассказы. Тогда я впервые показал тебе эту тетрадь. Не всю, только пару страниц. Ты сказал, что это — самое живое, что когда-либо читал, и что ты будешь моим первым читателем, когда роман допишется».

Я попытался вспомнить. В памяти всплыли какие-то смутные картинки: кухня с жёлтым светом, рука взрослого, шаркающая по бумаге, запах копчёной колбасы. И своё детское восторженное: «А можно я буду читать первым?»

«Я тогда пошутил», — шёл текст, — «что раз ты первый читатель, то и спасать роман, если что, тоже тебе. Ты сказал: “Ладно. Чего там, помогу”. Мы рассмеялись. А слова запомнились. Истории любят обещания. Особенно те, которые даются без понимания цены».

Я закрыл глаза. Вот почему его «Извини» было таким тяжёлым. Он, возможно, действительно не думал, чем всё обернётся. А может, думал, но не знал, как иначе.

— И что теперь? — тихо спросил я.

Рукопись не спешила с ответом. Было ощущение, что сама история взяла паузу, чтобы набрать воздуха.

«Теперь — выбор», — наконец появилось. — «Ты можешь продолжать жить с чувством, что однажды кого-то подвёл. Или можешь выполнить детское обещание. Но заплатить взрослой ценой».

Я снова перечитал эти строки. Потом посмотрел на то, сколько осталось до конца тетради. Страниц двадцать. Может, чуть больше. Я вдруг очень ясно понял: это не «чужой роман». Это та самая история, которую я хотел прочитать четырнадцать лет назад. Только сейчас цена за билет стала… странной.

Чтение за пределом смысла

Я принял решение так же просто, как включают чайник. Без пафоса, без внутреннего монолога.

— Я дочитаю, — сказал я.

Слова вышли неожиданно спокойными.

«Он сказал, что дочитает», — тут же появилась фраза. — «И в этот момент роман слегка улыбнулся».

Я действительно почувствовал что-то вроде облегчения. Как будто воздух в комнате стал чуть теплее. Или это я уже додумывал.

Дальше текст вдруг стал другим. Менее описательным, более… честным, что ли. Меньше «Он посмотрел туда-то» и «Он почувствовал то-то». Больше разговоров о том, как люди оставляют незаконченные дела. Как книжные полки забиты начатыми историями, которые никто не дочитал. Как авторы умирают посреди абзаца, а персонажи остаются висеть в воздухе, не зная, будет ли у них финал.

«Я не хочу быть ещё одной незаконченной фразой», — писало внутри. — «Ты же тоже нет. Тебе всю жизнь казалось, что тебя обрывают на полуслове. Что-то начинаешь — и бросаешь. Люди, работы, увлечения. Роман — честнее. Он хотя бы прямо говорит: либо до конца, либо никак».

В этих словах было что-то обидно точное. Я вспомнил свой список онлайн-курсов, которые бросил на середине. Свою первую работу, с которой ушёл, не дописав ни одного проекта до конца. Отношения, в которых я просто перестал отвечать на сообщения.

— И ты решил стать моей кармой, да? — пробормотал я, перелистывая страницы. — Историей, из которой нельзя выйти, пока не дойдёшь до конца.

Рукопись не возразила.

Чем ближе был финал, тем менее я чувствовал тело. Оно стало чем-то вроде смутной оболочки вокруг точки, из которой я смотрел на слова. Пространство за пределами страницы будто потемнело, растворилось. Остались только буквы, строчки и тихий, почти ласковый шорох ручки.

В какой-то момент почерк снова стал дрожащим — как в той вставке дяди. Появились новые слова:

«Если ты всё-таки выбрал дочитать, знай: я останусь с тобой. Не как страшилище из старой квартиры. А как тот, кто будет сидеть рядом, пока мир вокруг превращается в поля и абзацы».

Я почувствовал странное, тёплое спокойствие. Как будто кто-то положил руку мне на плечо.

«Ты не будешь здесь один», — писала рукопись. — «Никто из нас не должен был быть один».

Я дочитал ещё несколько страниц. Роман постепенно переставал быть про меня. Или, может, становился про «нас». Там были сцены, которых в моей жизни не было — какие-то детские воспоминания дяди, его первая любовь, его провалившаяся книга, его злость на самого себя. Потом — мои потерянные проекты, мои мелкие трусости, мои ночи без сна с мыслью, что я опять ничего не сделал.

История замыкала наш общий круг, связывая две жизни в одну линию. Это было страшно и странно красиво одновременно.

Финальная точка, которой не было

Я перевернул предпоследнюю страницу и увидел почти пустой лист. Всего пару строк вверху:

«Финал нужно написать вдвоём. Один — который уже понял, что остался. Другой — который ещё думает, что читает».

Ниже бумаги было много. Чистое, слегка желтоватое поле, ждущее чернил.

Я хотел спросить, что это значит, но внутри уже знал. Роман не только про меня и дядю. Он про каждого, кто вообще берёт в руки книгу. Про любое «я сейчас только пару страниц и спать», которое незаметно превращается в «уже рассвело, но я должен узнать, чем всё кончится».

И тут произошло самое странное.

Впервые за всё это время моя рука сама потянулась к столу, где лежала старая ручка. Пальцы сомкнулись на ней удивительно легко. Словно они всегда это делали.

Я опустил кончик на бумагу и начал писать.

«Он дочитал до конца и понял, что никто никогда не узнает, что здесь было на самом деле. Потому что роман останется ненапечатанным. Всегда».

Строчка вышла кривоватой, с неровными буквами, но вполне читабельной. Я остановился на секунду, потом продолжил.

«Его можно открыть только одним способом: взять в руки старую тетрадь и начать с первой страницы. Каждый, кто это сделает, станет частью истории. Но только один из них останется внутри. Остальные уйдут, думая, что прочитали выдумку».

Я дописывал слова и вдруг понял: мне не страшно. От слова совсем. Страх был в начале, когда казалось, что я теряю свободу. Сейчас это напоминало скорее возвращение домой после длинной, не очень удачной поездки.

«Он думал, что теряет свободу», — появилась рядом дополнительная фраза другим, более уверенным почерком. — «На самом деле он попадал туда, где его выбор наконец-то стал чем-то большим, чем закрытая вкладка в браузере».

Я усмехнулся. Дядя всё-таки не мог удержаться и вставил своё.

Я дописал последнюю фразу, какую смог придумать:

«Роман заканчивается там, где кто-то другой думает, что он только начинается».

Поставил точку.

В ту же секунду всё вокруг словно качнулось. Не сильно — как будто ты просыпаешься в автобусе, который ровно въехал в поворот. Воздух в комнате стал плотнее, лампочка перестала мигать. Дождь за окном теперь звучал иначе — объёмнее, скорее как фон, чем как угроза.

Я почувствовал, что могу встать.

И встал.

Ноги слушались. Руки тоже. Я пощёлкал пальцами, присел, распрямился. Всё было… нормально. Слишком нормально, учитывая только что пережитое.

Тетрадь лежала на полу, раскрытая на последней странице. Мои свежие строчки чуть блестели ещё не до конца высохшими чернилами. Больше никаких самопроизвольно вырастающих фраз не появлялось.

— Ну и? — спросил я вполголоса. — Всё?

Ответа не последовало. Ни в виде скрипа, ни в виде новых слов. Только обычная, мёртвая бумага.

Я поднял тетрадь, полистал. Текст никуда не делся, не исчез. Все эти совпадения, угрозы, извинения — всё было на месте. Но ощущения живого собеседника уже не было. Просто роман. Очень странный, очень личный, но всё же текст.

Я задумался: если всё это было правдой, почему я сейчас здесь, а не «внутри»? Или «внутри» — это и есть то, что со мной сейчас?

Мысль показалась слишком большой, чтобы её жевать в одиночку. Я закрыл тетрадь, снова перевязал шнурком и положил на стол.

А потом… как ни глупо, пошёл спать. Усталость навалилась такая, будто я разгружал фуры, а не сидел и читал.

Ненапечатанный роман и тот, кто читает эти строки

Проснулся я от солнца, которое пробивалось сквозь старые гардины. Голову чуть ломило. На кухне в чайнике кто-то уже закипятил воду — по крайней мере, так мне сначала показалось. Но потом я вспомнил: в квартире я один.

На столе в комнате лежала та же тетрадь. Рядом — листок, которого я не помнил. На нём было написано моим почерком:

«Рукопись готова. Не печатать. Никогда».

Под этим — подпись. Моя.

Я с минуту просто смотрел на эти слова. Внутри всё спорило. Одна часть кричала: «Надо отнести в издательство! Это же сенсация! Мистика, мета-история, вот это всё». Другая холодно отвечала: «Ты не понимаешь, с чем играешь. Там не только твоя жизнь. Там ещё чей-то недописанный конец».

Я вспомнил, как рукопись говорила про тех, кто останется внутри. Про то, что роман — дом для потерянных. И вдруг понял одну странную вещь.

Я не помнил, чем именно закончился текст до моей приписки. Сюжет, ощущения — да. Но последнюю строчку, ту самую, после которой я поставил свою, — не мог вспомнить. Будто её подменили. Или она была написана кем-то, чье лицо я так и не увидел.

Я медленно снова открыл тетрадь на последней странице.

Моих фраз там не было.

Ни «Он дочитал до конца», ни размышлений про ненапечатанный роман. Лист, который ещё вчера был почти пустым, был сейчас исписан до самого низа абсолютно другим текстом.

«Он решил, что всё это было игрой воображения», — начиналась страница. — «Что совпадения — всего лишь совпадения, а усталый мозг дорисовал мистику, потому что так интереснее жить. Он аккуратно закрыл тетрадь, перевязал шнурок и решил, что никому о ней не расскажет. Никогда».

Дальше шло:

«Он думал, что делает выбор сам. На самом деле роман уже давно написал за него эту сцену. Ему оставалось только сыграть. Как и тому, кто сейчас читает эти строки».

Я споткнулся взглядом.

«Тот, кто читает эти строки, тоже уверен, что находится снаружи. Что он просто наблюдает за историей про старую квартиру, рукопись и парня по имени Игорь. Ему кажется, что он в безопасности. Что стоит перелистнуть страницу — и всё закончится».

Внизу стояла ещё одна фраза, выведенная чуть более тёмными чернилами, будто написанная позже:

«Финал нужно написать вдвоём. Один — персонаж. Другой — читатель. Персонаж уже сделал свой выбор. Теперь твоя очередь».

Я перечитал слово «твоя» и впервые заметил, что оно как будто смотрит на меня. Не на Игоря, который сидит в комнате, не на дядю, который застрял между черновиками, а прямо по ту сторону бумаги.

Туда, где сейчас находишься ты.

Ты ведь тоже просто решил «почитать одну историю», правда? Ждал какой-нибудь уютной мистики, лёгкого ужастика, может быть — забавного поворота про попаданца. Сидишь, листаешь текст, думая, что можешь в любой момент закрыть вкладку и пойти дальше по своим делам.

А теперь дочитал до сюда.

И у тебя — тот же самый выбор.

Ты можешь решить, что это просто литературный приём. Метамистический финал, игра с четвёртой стеной — да, авторы любят такие штуки. Мол, симпатичный трюк, и всё. Тогда ты сейчас закроешь историю, зайдёшь в мессенджер, напишешь кому-нибудь, сделаешь себе чай. В голове останется лёгкое послевкусие странности, которое через пару часов развеется.

А можешь на секунду допустить, что ненапечатанный роман — это не тетрадь в старой квартире. Это любая история, в которую ты входишь. Любая жизнь, в которую ты ныряешь взглядом. Любой человек, о котором ты что-то читаешь.

И что каждый раз, когда ты дочитываешь до конца — кто-то остаётся там навсегда. Не как призрак и не как буква, а как чьё-то восприятие, запертое в финальной точке.

Сейчас ты на этой точке.

Роман, в который я провалился, по-прежнему не напечатан. Его нельзя купить, нельзя скачать, нельзя положить на полку. Он существует только в моменте чтения. В твоём моменте.

Ты можешь сделать вид, что выбираешь не верить — и уйти. Или можешь признать, что на секунду поверил. Этой секунды достаточно. Историям нужно совсем немного, чтобы поселиться в голове.

Они не всегда отпускают.

Я не знаю, кто в итоге остался в той тетради — я, дядя или кто-то ещё, чьих имён мы не узнали. Но одно я понял точно: ненапечатанные романы живут только за счёт тех, кто в них попадает. И каждый такой попаданец уверен, что он просто читатель.

До последней строки.

Кстати, она вот.

Теперь ты в романе, которого никогда не было напечатано — и, возможно, никогда уже не будет забыто.