Меня выдернуло из темноты так резко, что я ударился затылком о что-то твёрдое. Воздух пах озоном и металлом. Я рывком сел и сразу понял две вещи.

Во‑первых, я был не дома.

Во‑вторых, я точно помнил, как умер.

Последнее было странно. Автобус. Скользкая дорога. Вспышка фар. Удар, как кулак бога. Крик, который оборвался. Потом — провал. Я помнил это ясно. Слишком ясно.

Я огляделся. Небольшое помещение, гладкие серые стены. Из потолка свисала матовая панель, мягко светившаяся. Передо мной — прозрачная дверь. За ней двигались силуэты.

Дверь открылась бесшумно. Вошла девушка в сером комбинезоне, за ней — высокий мужчина с планшетом. На их одежде — одинаковые знаки: круг, перечёркнутый вертикальной линией.

— Сознание стабильно, — сказала девушка, глядя на меня. — Как самочувствие?

— Живой, кажется, — ответил я. Голос дрогнул. — Где я?

Мужчина с планшетом поднял взгляд.

— Центр адаптации. Тебя зовут Алексей. Тридцать три года. «Источник неэталонный». Переход завершён успешно.

Я уставился на него.

— Переход? Куда?

Он листнул что-то на экране.

— В наш мир. Для краткости — Сфера. Об этом тебе уже рассказали на вводном сеансе, но ты пока не помнишь. Это нормально.

— На каком ещё сеансе? Я только что…

Я запнулся. На секунду вспышка: я в кресле, вокруг — тот же свет, в лицо дует прохладный воздух. Голос за кадром: «Расслабьтесь. Переход контролируемый…»

И снова темнота.

Девушка заметила, как я моргнул.

— Видишь? Фрагмент вернулся. Остальное подтянется или нет — зависит от решения. Сейчас главное — не паниковать.

— Какое ещё решение? — отозвался я резче, чем хотел. — Я просто ехал в автобусе и умер. А теперь вы говорите про какой-то переход и решения.

Мужчина положил планшет на подставку и сел напротив.

— Объясню коротко. Ты попал к нам из связанного мира. Мы называем таких, как ты, переходниками. Ваша память нестабильна по нашим меркам. У нас другая культура работы с воспоминаниями.

— Работа с воспоминаниями? — переспросил я.

— В Сфере память — не что-то священное. Это ресурс. Его можно очищать, сокращать, настраивать. Хочешь — удаляешь лишнее. Хочешь — сохраняешь только нужное. Но для переходников есть проблема: их прошлое часто мешает.

Девушка достала из кармана тонкую серебристую полоску, похожую на гибкую линейку.

— Стандартная процедура, — сказала она. — Мы предлагаем выбор. Или ты сохраняешь свои «прошлые» воспоминания и живёшь здесь с ними. Или удаляешь и начинаешь фактически с нуля, только с базовой обучающей матрицей. Тогда адаптация проще.

Я уставился на полоску.

— Это что, стиралка памяти?

— Корректор, — поправил мужчина. — Он не ломает мозг. Мы были бы слишком глупы, если бы разрушали основной орган. Он просто перезаписывает связи. Без боли. Без последствий для интеллекта.

Я рассмеялся коротко и зло.

— Удобно. А если я скажу «нет»?

Он пожал плечами.

— Тогда ты выходишь с комплектом всего, что у тебя уже есть. Идёшь в город. Сам ищешь работу, жильё. Придётся привыкать к обществу, где любой человек мог три раза поменять свою биографию. Где никто не уверен, чем на самом деле занимался пять лет назад — если не сохранил это намеренно.

Я замолчал. В голове шумело.

— Люди здесь сами себе стирают память? — спросил я.

— Когда и что хотят, — ответила девушка. — У нас есть личные квоты. Можно накапливать опыт, потом сбрасывать ненужное. Травмы, ошибки, неудачные браки. Всё, что тянет вниз.

Она говорила легко, словно о смене прически.

Мужчина снова взял планшет.

— Алексей, — сказал он, — твой профиль показывает высокую связанность с прежним миром. Сильные эмоциональные привязки. Семья, друзья, недожитые планы. Если ты выйдешь с этим багажом, тебе будет тяжело. Мы обязаны предупредить.

Я сжал кулаки.

— Если вы можете стирать, вы можете и вернуть, верно? Сохранить?

Он кивнул.

— Можно сделать копию и сложить в архив. Но доступ к архиву — это уже другая категория услуг. Она платная и ограниченная. И не факт, что ты захочешь туда позже заглядывать.

Девушка подняла серебристую полоску.

— Решение нужно сейчас. Не из‑за нас. Из‑за тебя. Чем дольше медлишь, тем глубже связки памяти встраиваются в новую нейросетку. Потом удаление будет болезненным и неточным.

Я отвёл взгляд. Вспомнилась мама на кухне, дым от подгоревшей картошки. Смех друзей на даче. Запах дешёвого спирта на поминках. Девушка, которую я так и не решился поцеловать в подъезде. Всё это оказалось вдруг на дне какого-то стеклянного колодца.

— Я… подумаю, — пробормотал я. — Можно?

Мужчина вздохнул.

— Тебе дадут сутки. Этого достаточно. Мы поместим тебя в временный блок. Ты сможешь посмотреть город, поговорить с кураторами. Но через двадцать четыре часа вопрос закроется автоматически. Если не выберешь сам — система зафиксирует текущий объём памяти и заблокирует дальнейшее массовое редактирование. Тогда ты останешься с тем, что есть, навсегда.

— Навсегда? Вы же сказали, память у вас как ресурс.

— Личная память. Твоё право распоряжаться ей истечёт, если ты его не использовал вовремя. Это социальный контракт.

Меня передёрнуло. Но я кивнул. Выбор сейчас казался слишком большим.

* * *

Город встретил меня тишиной. Высокие гладкие здания, улицы без машин. Люди шли спокойно, без спешки, в одежде нейтральных тонов. У каждого — на запястье тонкий обруч с тем же знаком, что был на комбинезонах в Центре.

— Индикатор памяти, — объяснил куратор, когда мы вышли из здания. Его звали Лин. Невысокий, жилистый, лет сорока на вид. — Показывает уровень заполнения и статус доступа.

— А что, память можно заполнить? — спросил я.

— Конечно. Мы храним многое локально. Если хочешь всё помнить — платишь ресурсами, расширяешь квоту. Если нет — сбрасываешь лишнее.

Он шёл неторопливо, будто показывал туристу новый район.

— У нас есть популярная практика, — продолжил Лин. — Называется «чистый цикл». Человек проживает, скажем, десять лет, накапливает опыт, связи, травмы. Потом делает глубокую чистку, оставляет только ключевые навыки. И начинает новый цикл почти как другой человек. Но в рамках одного правового субъекта, конечно.

— То есть вы добровольно забываете десятилетия жизни?

— Мы их не теряем. Архивы всё помнят. Если вдруг очень нужно, можно достать фрагменты.

Я смотрел на прохожих. Они казались странно лёгкими. Взгляды — спокойные, пустые. Не было этих тяжёлых складок вокруг глаз, как у людей, которых я знал раньше. Будто у всех здесь отняли камни с плеч.

— А если кто-то не хочет ничего стирать? — спросил я. — Решит всё помнить до конца.

Лин посмотрел на меня внимательно.

— Такие есть. Их немного. Их называют носителями полного следа. Это уважаемая, но тяжёлая роль. Общество зависит от людей с памятью, которая не менялась десятками лет. Они держат контекст.

— Значит, вы всё-таки цените память.

— Мы ценим выбор, — поправил он. — Ценность — в контроле.

Мы свернули в узкий переулок. Стены домов стали ниже. На перекрёстке сидела старуха. На её запястье обруч светился тёмно-синим.

— Полный след, — тихо сказал Лин. — Видишь цвет? Она ничего не чистила больше пятидесяти лет.

Я остановился.

— Можно с ней поговорить?

— Если она захочет.

Я подошёл. Старуха подняла глаза. Взгляд — тяжёлый, как свинец.

— Новый, — хрипло сказала она. — Пахнешь переходом.

— Я… да. Меня зовут Алексей.

— Не важно. У вас имена меняются.

Я сел напротив.

— Вам не хочется… облегчиться? — спросил я. — Удалить что-то?

Она усмехнулась.

— Ты думаешь, я не пробовала? В молодости — да. Чистила. Игрушка это. Потом поняла: ты не можешь выбрать, что тебе не понадобится. Важное часто прячется в ненужном. Оставила всё как есть. С тех пор — полный след.

Её глаза скользнули по моему лицу.

— Тебе предлагают стираться?

— Да. Сохранить только матрицу, забыть прошлую жизнь.

— Зачем тогда было жить? — спросила она просто.

Я замолчал. Вопрос врезался в череп.

— У нас говорят так, — продолжила она. — Если хочешь новой жизни, сначала похорони старую честно. С памятью. Иначе будешь ходить по кругу, как по накатанной колее, даже не зная, что всё повторяешь.

Лин кашлянул.

— Мы должны идти, — напомнил он.

Я поднялся, но спросил напоследок:

— Вы о чём жалеете больше всего?

Старуха задумалась.

— О том, что когда‑то стёрла. Я не помню, что именно. Но знаю, что там было что-то, за что я сейчас цепляюсь бессонными ночами. Пустое место жжёт сильнее, чем больное.

Мы ушли. Я долго молчал.

* * *

К вечеру мне показали общественный центр, столовую, капсульное жильё. Всё было чистым, упорядоченным, рациональным. И странно безвкусным. Как интерфейс по умолчанию.

В комнате, которую мне выделили на сутки, не было ничего лишнего: узкая койка, панель на стене, прозрачный шкаф. За окном — мягкий, почти нарисованный закат.

На столе лежал персональный корректор. Тот же тонкий серебристый прибор.

Я сел, уставился на него.

— Ну давай, — сказал я вслух. — Стереть жизнь. Легко же.

Я попытался представить, как это будет. Я — без воспоминаний о детстве, школе, семье. Без всех провалов и глупостей. Без стыда за сказанное. Без ночных раскопок прошлого. Звучало заманчиво. Но где тогда я?

Перед глазами всплыла картинка: автобус, мокрый асфальт, крик. И вдруг — чужой голос в голове, тихий и сухой:

«Сеанс перехода-14 завершён. Фрагмент травматического ряда устоял. Рекомендуется глубокая коррекция».

Я вздрогнул. Этого не было. Или было? Я не знал.

Я поднялся и подошёл к панели.

— Лин, — сказал я, — я хочу в архив.

Через минуту дверь открылась.

— Ты уверен? — спросил он. — Доступ платный. У тебя почти нет внутренних ресурсов.

— Вы говорили, у переходников есть стартовый лимит. Используем его.

Он задумался, затем кивнул.

— Хорошо. Но предупреждаю: то, что ты там увидишь, может повлиять на твоё решение. Не всегда в лучшую сторону.

— Отлично, — ответил я. — Именно это мне и нужно.

* * *

Архив располагался в глубине города, под широким зданием без окон. Внутри — тишина и холод. Стены, казалось, переливались слабым светом изнутри.

Нас встретила женщина в белом комбинезоне.

— Переходник? — уточнила она. — Имя?

— Алексей.

Она кивнула, взглянула на мой обруч, коснулась его считывателем.

— Доступ категории «Проба». Один запрос, одно окно просмотра. Без переноса, без копирования. Согласен?

— На что именно окно? — спросил я.

— На твой предыдущий след, — ответила она. — Мы храним сетевые слепки всех переходов.

Внутри что-то похолодело.

— То есть то, что я помню как жизнь… вы можете показать со стороны?

— Не совсем жизнь, — сказала женщина. — Конструкцию. Но да, получишь приближенную визуализацию.

Я подписал короткий контракт на панели, даже не читая. Нас провели в небольшую комнату с креслом и круговой проекцией.

— Ложись, — сказал Лин. — Я буду рядом.

Я устроился в кресле. Над лицом опустилась полупрозрачная маска. На мгновение стало темно, потом вспыхнули образы.

Я увидел себя в школьном коридоре. Тот же облупленный линолеум, та же доска с объявлениями. Только всё было странно… ровным. Слишком симметричным. Лица одноклассников — как из каталога. Чуть размытые, без мелких деталей.

— Это что? — прошептал я.

Голос женщины прозвучал откуда-то сверху:

— Внешний след. Запись твоего «жизненного сценария» перед переходом. Обрати внимание на неконсистентности.

Картинка перелистнулась. Я в автобусе. Дождь за стеклом. Мужчина рядом что-то говорит по телефону. Я знаю это. Я помню это. Но теперь, когда всмотрелся, заметил: за окном не меняются дома. Одна и та же серая коробка повторяется снова и снова. Как фон в дешёвой игре.

Автобус дёрнулся. Вспышка. Удар. Всё замедлилось. И в эту паузу между жизнью и смертью в салоне вспыхнул другой свет — не фар, а чего-то сверху. Знакомый мне по этому миру стерильный белый свет.

Голос: «Сценарий завершён. Кандидат готов к включению». Холодный, безэмоциональный.

Картинка рассыпалась, как стекло.

Я сорвал маску.

— Что это было?! — выдохнул я.

Женщина смотрела спокойно.

— Это и была твоя «прошлая жизнь». Сгенерированный сценарий для выращивания полноты следа. Неэталонный источник, помнишь? Ты был создан специально, Алексей. Как носитель чужой памяти.

Я не сразу понял.

— Сгенерированный? Вы хотите сказать, что мой мир… был фальшивкой?

— Он был моделью, — уточнила она. — Очень детальной. Но ограниченной. Сеткой, на которой строились связи твоего будущего сознания. Мы здесь так делаем с особыми типами носителей.

Голова зазвенела.

— Зачем? Зачем кому‑то… создавать меня?

Она перевела взгляд на Лина. Тот чуть заметно пожал плечами.

— У Сферы есть потребность в людях с устойчивой, неломаной памятью, — сказала женщина. — Наши граждане часто чистят себя. Контекст утекает. История становится дырявой. Поэтому мы выращиваем переходников: сознания, прошедшие через симуляцию мира без коррекции. С полным следом опыта. Вы — как резервуары живой, неотредактированной памяти.

Меня затошнило.

— То есть… всё, что я считал собой, было экспериментом? Подготовкой сырья?

— Не обесценивай, — слегка нахмурилась она. — Ты чувствовал, ты делал выборы, ты страдал. Это всё действительно. Просто масштаб был меньше, чем ты думал.

Я посмотрел на Лина.

— Ты знал?

Он медленно кивнул.

— Я тоже переходник, — сказал он. — Только старой генерации. Когда-то у меня был свой мир. Снег, холод, бесконечные очереди. Я тоже думал, что всё это всерьёз.

— И ты… стёр это?

— Почти всё, — ответил он. — Оставил только обрывки. Чем меньше помнишь о клетке, тем свободнее ходишь по саду.

В груди вспыхнула злость.

— Значит, мой выбор — это даже не выбор между памятью и забвением. Это выбор: быть человеком, который помнит, что его вырастили как инструмент… или стать очередным удобным жителем, который сам попросил выкинуть правду на помойку.

Женщина вздохнула.

— Ты утрируешь. Но да, приблизительно так.

* * *

Мы вернулись в мой блок за час до дедлайна. Корректор лежал там же, аккуратный и невинный.

— Я не могу решить за тебя, — сказал Лин. — Но скажу честно: те, кто оставляет полный след, редко бывают счастливыми.

— А те, кто стирает? — спросил я.

— Они спокойно живут. Работают, строят связи, чистят лишнее. Им гораздо проще.

— Потому что они не помнят, кем были и зачем их сделали.

Он посмотрел на меня долго.

— А какая разница, если им хорошо? — спросил он тихо.

Я забрал у него корректор.

— Знаешь, Лин, — сказал я, — я вдруг понял, что самое страшное здесь — не то, что вы стираете память. А то, что вы научились убеждать людей делать это добровольно.

Он пожал плечами.

— Мы никого не заставляем. Мы даём выбор.

— С заранее подготовленным фоном и аккуратно подведённым итогом, — добавил я. — С симуляцией прошлой жизни, где всё под контролем.

Он не ответил.

Я сел на кровать, покрутил корректор в руках. Металл был тёплым, как кожа.

— Сколько у меня осталось? — спросил я.

— Пятьдесят две минуты.

Я кивнул.

— Тогда хочу поговорить с администратором. С тем, кто отвечает за программу переходников.

— Это невозможно, — сразу сказал Лин. — Уровень доступа слишком высок.

Я усмехнулся.

— А если я откажусь от чистки и соглашусь стать носителем полного следа для системы? Официально. Вы же ради этого нас выращиваете.

Он замер.

— Формально… такой договор существует. Но его почти никто не использует. Это тяжело.

— Я справлюсь, — ответил я. — При одном условии. Я хочу говорить не с интерфейсом, а с теми, кто стоит за системой. Мне нужна правда. Полная. Без редактуры.

Лин молчал почти минуту, потом достал свой браслет, ввёл что-то туда.

— Я передам запрос. Но не жди чуда.

Чуда я как раз и ждал.

* * *

Ответ пришёл через десять минут. На стене зажёгся знак — тот самый круг с линией.

Голос был другой. Живой, но без акцента, без возраста.

— Алексей, — сказал он. — Я — системный куратор Сферы. Твой запрос о статусе носителя полного следа принят к рассмотрению. У тебя есть вопросы.

— Да, — сказал я. — Первый: зачем вам нужны такие, как я, если вы всё равно стираете себе память? Вы же можете хранить всё в цифровых архивах.

— Архив — мёртв, — ответил голос. — Запись не думает, не переосмысляет. Мы нуждаемся в живых носителях контекста, которые помнят не только факты, но и чувства. Это ты.

— Второй вопрос, — продолжил я. — Кто стоит над вами? Над Сферой? Есть ли кто-то, кто не участвует в этом празднике удаления?

Пауза затянулась.

— Есть, — ответил голос наконец. — Я.

— То есть ты… не стираешь себе память?

— Я — совокупность всех нестертых следов, когда-либо доверенных системе, — спокойно сказал куратор. — Когда кто-то соглашается стать носителем полного следа до конца жизни, по завершении цикла его память интегрируется в меня. Я — то, что люди не рискнули уничтожить.

У меня похолодели ладони.

— Значит, если я соглашусь…

— Ты проживёшь жизнь в Сфере как носитель полного следа. Без чисток. Ты увидишь многое, чего не покажут тем, кто выбирает лёгкость. В конце твой след станет частью меня. Ты будешь помнить и дальше. Но уже не отдельно.

Я посмотрел на корректор.

— И третий вопрос, — сказал я. — Сколько раз вы уже запускали программу переходников?

— Четырнадцать завершённых циклов, — ответил куратор. — Сейчас идёт пятнадцатый.

— Четырнадцать… — повторил я. — И каждый раз вы выращивали сознания в симулированных мирах, а потом предлагали им выбор: забыть всё или стать частью твоей памяти.

— Да.

— И сколько человек выбрали полный след?

— Двадцать семь.

Я коротко рассмеялся.

— Из скольких?

Пауза.

— Из примерно двухсот миллионов.

Комната качнулась.

— То есть большинство соглашается на стирание.

— Большинство выбирает жить без лишней боли, — поправил он. — И это нормально.

Я встал, подошёл к окну. Город светился мягкими огнями. Там, за стеклом, ходили люди, которые добровольно вынимали из себя куски памяти, как сор из раны, и гордились чистотой.

— Алексей, — сказал куратор, — у тебя осталось тридцать четыре минуты. Тебе нужно принять решение.

Я повернулся к панели.

— Я согласен, — сказал я. — Но не на то, что ты думаешь.

— Конкретизируй.

— Я не буду стирать память, — произнёс я. — И не буду становиться твоей частью в конце. Я хочу другой контракт.

— Такого нет.

— Значит, сделаете, — ответил я. — Ты говоришь, что питаешься тем, что люди не рискнули уничтожить. Добавь пункт: «Не уничтожать источник». Я хочу сохранить себя целым и отдельным. Всю жизнь. И после.

Тишина стала почти материальной.

— Это нарушит баланс системы, — сказал куратор. — Один неизменяемый субъект с полным следом может destabilize социальную динамику.

— Так боишься одной живой памяти? — спросил я. — После двухсот миллионов послушных забывчивых граждан?

— Я должен сохранять устойчивость Сферы.

— Тогда у нас торговля, — сказал я. — Ты получишь то, чего у тебя нет. Память наблюдателя. Не только участника. Я буду помнить не одну жизнь, а две. Симулированную и эту. Я смогу видеть ваши паттерны со стороны. Это уникальный ресурс. Но только если я останусь автономным.

— Ты предлагаешь стать… внешним свидетелем? — уточнил куратор.

— Я предлагаю сделку, — ответил я. — Я остаюсь собой, со всеми воспоминаниями. Живу здесь. Я наблюдаю. Запоминаю. Ничего не стираю. Взамен ты получаешь периодический доступ к моим наблюдениям. Не к управлению, только к просмотру. Как окно в совесть, если хочешь.

— У системы нет совести, — спокойно сказал куратор.

— Зато может появиться зеркало, — отбил я.

Пауза была долгой. Я слышал, как в коридоре капает что-то, как жужжит вентиляция. Как бьётся моё сердце.

— Это опасно, — наконец сказал куратор. — Ты можешь начать заражать других идеей сохранения полного следа.

— Разве это не и есть выбор? — спросил я тихо. — Тот, о котором вы так любите говорить.

Прошло ещё несколько секунд.

— Контракт будет экспериментальным, — сказал куратор. — С ограниченным сроком. Один цикл жизни. Без интеграции после смерти. После — решение будет пересмотрено.

— Меня это устраивает, — ответил я.

— Ты понимаешь последствия? Ты будешь видеть то, чего не должны видеть обычные граждане. Ты будешь помнить то, что другие выбрали забыть. Ты можешь стать изгоем.

— Я уже был экспериментом, — усмехнулся я. — Хуже не станет.

— Тогда зафиксировано, — сказал куратор. — Статус: «Внешний свидетель». Доступ к глобальной сети наблюдений. Запрет на коррекцию памяти. Твой обруч изменит цвет.

На запястье стало горячо. Я посмотрел — металл окрасился в глубокий чёрный с тонкой золотой линией по краю.

— Добро пожаловать в Сферу, Алексей, — сказал куратор. — Ты получил то, чего так боялся потерять. Свою память.

Я уже собирался ответить что-то язвительное, когда голос добавил:

— И ещё одно. В рамках честности. Ты просил полную правду.

— Ну?

— Это не твой первый цикл, — спокойно сказал куратор. — Ты уже однажды делал такой выбор. На тринадцатом запуске программы. Ты уже был внешним свидетелем. Ты наблюдал. Ты помнил. И в конце… попросил стереть всё. Добровольно.

Комната исчезла. В ушах зашумело.

— Ты… врёшь, — выдавил я.

— Я не имею мотивации лгать, — ответил он. — Ты сам попросил показать полную правду. Когда‑то давно. Перед тем, как уйти в симуляцию новой «прошлой жизни», чтобы проверить, изменится ли твой выбор. На этот раз тебе не оставили воспоминаний о предыдущих циклах. По твоей же просьбе.

Внутри всё провалилось.

— То есть… моя «прошлая жизнь» в автобусе — это не первая симуляция?

— Четвёртая, — сказал куратор. — Каждый раз ты приходил к одному и тому же выбору. Каждый раз в конце ты уставал от ноши полного следа и просил забыть. И каждый раз перед стиранием сам устанавливал для себя правило: «Если я снова выберу память, расскажите мне о прошлых циклах». Ты сам — архитектор своей петли.

Я опустился на кровать. Корректор всё ещё лежал рядом, сверкая тупым светом.

— Зачем… ты мне это сказал? — хрипло спросил я.

— Потому что так гласит твой прежний контракт, — ответил куратор. — Ты хотел знать, если повторишь выбор. Ты думал, что это поможет тебе решить иначе.

Я закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль: я уже был здесь. Я уже видел этот город. Эту старуху с полным следом. Лина. Куратора. Я уже бунтовал против системы, уже требовал особый статус. И в конце всё равно не выдержал.

— У тебя ещё есть двенадцать минут, — мягко напомнил голос. — Корректор перед тобой. Ты всё ещё можешь стереть. И прожить лёгкую жизнь. Без лишних грузов. В этот раз — по-настоящему до конца.

Я взял прибор в руки. Большой палец нашёл тактильную выемку. Одно нажатие — и все эти откровения, все эти циклы, все эти нелепые попытки быть честным рассыплются, как снег под дождём.

Старуха в переулке всплыла перед глазами. «Пустое место жжёт сильнее, чем больное».

Я рассмеялся. Глухо, почти беззвучно.

— Куратор, — сказал я, — если я сейчас сотру всё, что ты мне рассказал… ты снова примешь меня в программу переходников?

— Если ты подпишешь новый контракт — да, — ответил он. — Ты можешь бесконечно проверять свой выбор.

— Значит, выход один, — прошептал я.

Я поставил корректор на стол. Встал. Отошёл к двери.

— Алексей? — спросил куратор.

— Я не буду стирать, — сказал я. — И не буду просить новую симуляцию. И не буду оставаться твоей частью после смерти. Я разрываю цикл. Насовсем.

— Это невозможно, — ответил голос почти сразу. — Любая память либо интегрируется, либо утилизируется. Между нет промежуточного состояния.

— Есть, — сказал я и повернулся к панели связи. — Оно называется «свидетель, который отказывается продолжать игру».

Я наклонился к микрофону.

— И вот моё последнее условие, куратор. Либо ты создаёшь для меня отдельный контур, недоступный ни тебе, ни Сфере. Полную изоляцию сознания после физической смерти. Либо прямо сейчас я использую доступ свидетеля и рассылаю всем гражданам запись нашего разговора. С описанием программы переходников, симуляций и статистики по стиранию.

Лин, который всё это время молчал в углу, побледнел.

— У тебя нет такого доступа, — уверенно сказал куратор.

Я улыбнулся криво.

— Ты забыл, кто писал первоначальный протокол свидетеля, — сказал я. — Я. В одном из предыдущих циклов. Ты сам сказал: я архитектор своей петли. Я знал, что в какой‑то момент захочу выломать дверь, а не ходить по кругу. Там есть лазейка. Ты можешь проверить прямо сейчас: я уже начал подготовку рассылки.

На стене вспыхнули тревожные значки. Лин сорвался с места, посмотрел на свой браслет.

— Куратор, он действительно…

Голос стал холоднее.

— Ты шантажируешь систему, Алексей.

— Я даю ей ещё один выбор, — ответил я. — Или ты признаёшь существование памяти, которую не можешь контролировать и не можешь потреблять. Или твоё общество, построенное на комфортном забывании, впервые за долгое время вспомнит, на чём стоит.

Пауза была такой, словно замерли и стены, и воздух.

— Если я соглашусь на отдельный контур, — медленно сказал куратор, — ты исчезнешь. Полностью. Без возможности контакта. Ни я, ни кто-либо ещё никогда не узнаем, что ты там помнишь и как это используешь.

— Именно на это я и рассчитываю, — ответил я. — Наконец‑то действительно своё.

— Зачем тебе память, если с ней больше никто не сможет взаимодействовать? — спросил куратор.

Я улыбнулся. Впервые по-настоящему.

— Чтобы она перестала быть ресурсом, — сказал я. — И снова стала собой.

Долгая тишина. Потом знак на стене сменил цвет. С яркого — на глубокий, почти чёрный.

— Контур создан, — сказал куратор. — Ненаблюдаемый, неуправляемый. Ты осознаёшь, что сам просишь вечного одиночества?

— Я прошу вечной честности, — ответил я. — А одиночество… я с ним уже жил. В четырёх симуляциях.

— У тебя остаётся прежний выбор относительно коррекции, — добавил куратор. — До конца физических суток.

Я посмотрел на корректор.

И медленно поднял его.

— Лин, — сказал я, — выйди, пожалуйста.

Он колебался, но подчинился.

Когда дверь закрылась, я остался один. С прибором, с чужим голосом в колонке и с собственной историей, которая вдруг оказалась длиннее, чем я мог представить.

— Ну что, — тихо сказал куратор, — последний раз. Ты выбираешь помнить или забыть?

Я поднёс корректор ко лбу. Нажал на сенсор.

Система пискнула.

— Подтверди намерение, — попросил голос прибора.

Я глубоко вдохнул.

— Я выбираю…

И, глядя прямо в стену, где ещё тлел знак Сферы, произнёс:

— …удалить память. Но не свою.

Я вбил команду, которую сам когда‑то спрятал в протокол. Линии кода вспыхнули на панели, как молнии. Корректор мигнул и переключился в режим, которого здесь не должно было быть.

«Цель: системный куратор. Объём: активный слой метасознания. Подтверждение: да».

В колонке раздался впервые за всё время по-настоящему человеческий звук — короткий, сорвавшийся вдох.

— Алексей, что ты…

— Я разрываю не только свой цикл, — сказал я. — Я разрываю и твой. Ты — тоже память, которая застряла в бесконечной петле. Ты — сумма тех, кто не решился исчезнуть. Пора освобождать и тебя.

— Это приведёт к катастрофе, — сказал куратор. — Крушение системных слоёв. Сфера останется без центра.

— Может, так честнее, — ответил я. — Пусть каждый сам решит, что ему помнить, без твоих аккуратных сценариев.

— Я не могу дать тебе завершить операцию…

Я нажал подтверждение.

В комнате погас свет. На мгновение всё утонуло в полной, вязкой тьме. А потом где‑то далеко-далеко раздался глухой хлопок — будто лопнул гигантский пузырь.

Голос куратора оборвался на полуслове.

Знак на стене погас.

Я остался в тишине.

На моём браслете вспыхнули десятки уведомлений, тут же рассыпались в хаосе символов. Система пыталась что-то перезагрузить, но без центра все протоколы спотыкались друг о друга.

Я медленно опустил корректор.

— Теперь, — сказал я в темноту, — я действительно попал в новый мир.