Я заметил, что руки у меня чужие, ещё до боли в груди и гула в ушах. Широкие ладони, обвитые загрубевшей кожей, пальцы с выбитыми костяшками, ногти с тёмным налётом земли. Я долго смотрел на них, будто ждал, что они вернутся к привычной форме — тонкой, ослабленной клавиатурой и мышью, — но они оставались прежними. Чужими. Тяжёлыми.

Пахло дымом, потом и конским потом. Запах был густой, липкий, он не просто стоял в воздухе — он жил, шевелился, вгрызался в горло. Где-то впереди мерцал огонь, трещали поленья, кто-то негромко ругался, сплёвывая в снег. И в этом какофоническом шорохе, в стуке копыт и звоне железа чувствовалось что-то неоспоримо настоящее.

Я попытался вспомнить, что было до этого. Всплыла тусклая картинка: монитор, синий свет в комнате, чашка с остывшим кофе. За окном январь, серый город, очередной дедлайн. Я помню, как откинулся на спинку стула и подумал, что было бы неплохо исчезнуть. Хоть куда-нибудь. Потом в голове будто щёлкнуло, и — тьма.

Когда глаза привыкли к сумраку, я увидел людей вокруг. Они сидели у костра, молча пережёвывали мясо, один чинил ременную сбрую, другой острым ножом строгал дерево, из которого уже угадывалась рукоять. На них были кольчуги, кафтаны, шапки с мехом по краю. На коленях лежали мечи и топоры, на плечах — плащи, в складках которых застрял снег.

Один из них поднял голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не было удивления. Скорее, лёгкая усталость и молчаливый вопрос.

— Чего ты, Ратибор, как не свой? — спросил он, медленно прожёвывая. — Словно первый раз в дороге.

Имя ударило по мне, как ледяной ветер. Ратибор. Оно было моим и не моим одновременно. Слово, к которому организм отозвался — лёгким трепетом, узнаваемостью, — а разум отшатнулся.

— Да… так… — пробормотал я, не зная, как правильно здесь говорить. Я попытался повторить их интонацию, сделать голос более низким и спокойным. Получилось неуклюже.

Мужчина фыркнул и отвернулся к огню. Я провёл руками по телу. Под пальцами — плотная ткань рубахи, шерсть, ремни. На плечах тяжесть — кольчуга. Я чуть сдвинул её, цепочки мягко звякнули. На поясе висела ножна. Я осторожно приподнял меч, словно это был предмет из музея, который трогать нельзя. Лезвие тускло блеснуло в красном свете костра. На миг мне показалось, что я снова дома: монитор, сайт с реконструкторами, длинная статья «Как жили дружинники в X веке», фотографии, схемы. Тогда всё казалось просто интересным. Теперь это стало моим телом.

Я попытался вспомнить что-нибудь конкретное — даты, имена, битвы. В голове всплывали обрывки: Киев, князь, поход на… кого-то. История всегда была для меня набором сухих фактов, страницами в учебнике. Сейчас каждая страница поднималась и шла рядом, пахла дымом и чесноком.

— Встань, — негромко сказал кто-то за спиной.

Голос был твёрдый, но в нём не было угрозы. Я обернулся. Передо мной стоял человек чуть старше остальных. Не самый высокий, не самый широкоплечий, но вокруг него воздух как будто становился плотнее. Просто так рядом с ним не хотелось болтать лишнего.

— Князь подъезжает, — пояснил он, глядя на меня будто сквозь. — Не позорься.

Я поднялся, неловко, неуверенно. Ноги были тяжёлыми, но привычно ставили шаг. Тело помнило, как стоять, как переносить вес, как держать рукой пояс. Только я этого не помнил.

По заснеженной дороге медленно приближался всадник. За ним — ещё несколько людей. Они держались чуть поодаль, словно не желая заслонить фигуру впереди. Рядом шёл десяток пеших, настороженных, с глазами, которые не просто смотрят, а считают.

— Князь… — шепнул кто-то слева, и по рядам прошёл почти физический толчок.

Я смотрел на него и думал, что так не должно быть. Князья — это из иллюстраций, из реконструкций. Они должны казаться постановочными, немного фальшивыми. Этот был живой. Его плащ был местами заляпан грязью, под глазами залегли тени, губы были обветрены. Он выглядел не символом власти, а человеком, который спит мало и думает много. В его взгляде было что-то знакомое — то, что я иногда видел в зеркале в три часа ночи, когда очередная задача не сходилась.

Он остановил коня, окинул нас быстрым взглядом, не задерживаясь ни на ком. Но когда его глаза скользнули по мне, я почувствовал себя обнажённым. Внутри, где спрятаны все страхи и чужие воспоминания.

— Дружина, — сказал он негромко. — Завтра к вечеру будем у брода. Там решится многое. Спать — сегодня раньше. Пить — меньше. Слов — поменьше, дела — побольше.

Он помолчал, чуть сузив глаза.

— И помните: кто встанет рядом, того я помяну. Кто побежит — того помянет чужой.

Несколько человек коротко хохотнули. Я же почувствовал, как внутри холодно сжалось. Я подумал о том, что в моём мире фраза «уволят» казалась страшной. Здесь другая бухгалтерия.

Князь повернул коня, и люди вокруг постепенно разошлись. Кто-то снова сел к огню, кто-то пошёл к повозкам. Ночь сгущалась, холод становился суше. Мне вдруг сильно захотелось домой. По-дурацки, неправдоподобно: в тесную кухню с линолеумом, к чайнику, который пищит тонко и жалобно, к старому пледу. Но вместо этого я стоял посреди зимнего лагеря, в кольчуге, под небом, на котором сияли чужие звёзды.

В тот вечер я долго не мог уснуть. Снег под шкурой был не таким уж мягким, как казалось в фильмах. Каждый раз, когда я закрывал глаза, мне мерещилось: я проснусь у себя, в маленькой комнате, с отвратительным будильником. Но всякий раз, открывая глаза, я видел только густую тьму и слышал рядом тяжёлое дыхание спящих.

Я пытался разговаривать сам с собой. Прикидывать варианты. Может быть, я в коме. Может, это сон на фоне перегрузки. Или я сошёл с ума. Или кто-то написал особенно правдоподобную игру, а я тестирую её, забыв об этом. Но чем дольше я щупал собственное тело, одежду, дыхание, тем менее убедительными становились эти теории.

Самым пугающим было другое: внутренняя часть меня, которая уже приняла всё это за данность. Как будто глубоко внутри сидел другой «я» — тот самый Ратибор — и спокойно смотрел, как я паникую на его месте.

Дорога

Утро выдалось блеклым. Небо было цвета старой простыни, солнце где-то терялось за облаками. Мы выступили без лишних слов. Когда вся дружина двинулась, земля будто дрогнула под копытами и шагами. Я шёл вместе с другими, чувствуя сквозь сапоги твёрдость промёрзшей дороги.

По пути никто особенно не разговаривал. Иногда кто-то обменивался короткими репликами — про снег, про сено, про коней, про то, что в этот раз, мол, всё будет не так. Эти разговоры текли мимо меня, как вода мимо камня. Я ловил отдельные слова и не мог их собрать во что-то цельное.

Зато мысли внутри становились гуще. Я спрашивал себя: кем я здесь являюсь? Если тело — Ратиборово, то где он сам? Я ли забрал его место? Или мы как-то слились? Иногда, когда кто-нибудь окликал меня по имени, я откликался слишком быстро, не успевая отрефлексировать. Будто в глубине уже жил тот, кто всегда отвечал на «Ратибор».

На привале к костру подсел тот самый мужчина, что называл меня по имени в первую ночь. Лицо его я уже начал различать среди остальных. Острый, чуть крючковатый нос, тёмные брови, шрам у виска, будто кто-то неосторожно провёл мечом.

— Опять мутный, — сказал он без осуждения. — Ты третью неделю как не свой. Мы думали, после молитвы отойдёшь. А ты всё вон какой.

Третью неделю. Во мне что-то вздрогнуло. Для них всё это длилось дольше, чем для меня. Я всё ещё цеплялся за вчерашний вечер в своей квартире, а здесь, выходит, прошло уже много дней моего отсутствующего присутствия.

— А ты кто? — осторожно спросил я.

Он засмеялся. Смех был не злой, просто удивлённый.

— Совсем тебя прибило, — покачал он головой. — Михно я. Ты ж со мной плечо к плечу стоял, когда нас под Городком прижали. Забыл?

Я внимательно посмотрел на него. В памяти всплыли какие-то сцены — вроде бы мои, но не мои: узкая переправа, крик, вкус крови во рту, Михно рядом, белое от злости лицо. Образы проплывали, как вспышки света сквозь толщу воды. Я потянулся к ним — и они растаяли.

— Многое… забыл, — признался я тихо.

— Бывает, — неожиданно просто ответил он. — Голову тебе хорошенько тогда приложило. Волхв сказал, что если и вернёшься, не весь. Но уж лучше полголовы живой, чем вся вон там, — он махнул куда-то в сторону леса, где под снегом, вероятно, остались те, кто не вернулся.

Слово «волхв» отозвалось в памяти детской сказкой, где седой старик с посохом творит чудеса. Мой разум цеплялся за любые объяснения, в том числе за самые невозможные.

— Волхв говорил со мной? — спросил я, сам удивляясь собственной заинтересованности.

— Ты не помнишь и этого? — Михно на миг смутился. — Да так… приходил, шептал. Ты то бредил, то в потолок пялился. Все уж думали, что уйдёшь. А ты вон встал. Только чудной стал. Словно не ты.

Он замолчал, отломил кусок хлеба и протянул мне. Я взял. Хлеб был плотным, тяжёлым, с хрустящей коркой. Откусив, я вдруг почувствовал, что есть хочется почти до боли. Пока челюсти работали, мысли немного отступили.

Потом мы снова двинулись. Дорога тянулась, как вязкая нить. Лес по сторонам был одинаков — чёрные стволы, белый снег. Только редкие птицы нарушали это чёрно-белое молчание. Я смотрел на их взлёты и думал: для них все эти князья, дружины, войны — просто небольшой шум в ветках. Пролетят над нами — и забудут.

Брод

К вечеру следующего дня мы подошли к реке. Лёд был неравномерным, кое-где его насквозь прошили тёмные струи воды. На противоположном берегу виднелись какие-то тёмные фигуры. Дым, поднимающийся столбами, говорил, что нас там уже ждали.

Я стоял в строю и чувствовал, как под кожей стучит сердце. Всё происходящее казалось нереальным и слишком точным одновременно. Крики, распоряжения, перестановка людей — всё это складывалось в чёткий, отлаженный механизм, будто кто-то заранее прописал для всех нас сценарий.

— Страшно? — негромко спросил Михно.

— Да, — честно ответил я.

Он кивнул, будто получил подтверждение какой-то своей мысли.

— Значит, живой, — произнёс он. — Мёртвые не боятся.

Я подумал, что в моём прежнем мире страх был более тонким, тягучим. Страх не успеть, не оправдать ожиданий, не заработать достаточно. Здесь страх был простым и прямым, как удар. Есть ты. Есть те, кто выйдет на тебя с другого берега. И линия между вами — узкая полоса хрупкого льда.

Князь проехал вдоль рядов, что-то говорил, подбадривал, но слова почти не доходили до сознания. Звук его голоса смешивался с гулом крови в ушах. Я смотрел на него и думал, что он, возможно, тоже боится. Но страх его плотнее, привыкший к седлу, знающий, как сидеть внутри.

Когда мы пошли вперёд, мир сузился до нескольких шагов вокруг. Лёд под ногами трещал, куда-то в сторону кто-то кричал, кто-то уже падал. В руке тяжело лежал меч. Я пытался вспомнить хоть какие-то приёмы, которые когда-то видел в видео реконструкторов. Но тело, кажется, помнило само. Рука двигалась по какой-то собственной памяти, блокировала, отталкивала, наносила удары. Я ощущал отдачу в запястье, тепло крови на ладони — и одновременно отстранённость. Как будто смотрел со стороны фильм с неожиданно хорошим погружением.

В какой-то момент я столкнулся взглядом с человеком на другом берегу льда. Его лицо было в копоти, глаза расширены, рот открыт в крике, которого я не слышал. Он замахнулся, я успел лишь поднять меч. Удар прошёл по лезвию, отдался в плече. Мы, как два незнакомца в метро, на миг коснулись плечами — и разошлись. Он остался позади, я шёл дальше.

Время стало вязким. События шли ко мне волнами. Кто-то падал рядом, кто-то хватался за меня, кто-то кричал моё имя — и я не успевал отличать врагов от своих. В голове не было высоких мыслей. Только скупое «ещё шаг, ещё взмах, не споткнись».

А потом всё резко прервалось. Я услышал странный свист, не похожий на обычные звуки боя, и что-то врезалось мне в грудь. Мир качнулся, небо резко приблизилось. Я упал на спину и увидел над собой серое, почти белое небо. В нём медленно кружились редкие хлопья снега.

Боль была не такой, как я ожидал. Не острой, пронзающей, а тупой, отдалённой. Как будто где-то далеко что-то сломалось, а до меня докатывались лишь слабые отголоски.

Ко мне наклонилось чьё-то лицо. Я узнал князя. Его глаза были неожиданно близко, и в них не было ни пафоса, ни величия. Только усталость и какая-то странная мягкость.

— Держись, — сказал он. Голос был почти обычным, таким, каким, наверное, он говорил дома с детьми — если они у него были. — Ещё рано.

Я хотел ответить, но дыхание рвалось об остриё, застрявшее в груди. Тогда я просто посмотрел на него. Взгляд сам спросил: «За что? Ради чего?» Возможно, это было только моё воображение, но мне показалось, что он понял.

— Ты вернёшься, — шепнул он. — Волхв сказал: не впервые тебе идти туда и обратно. Не первый путь твой.

Я не успел подумать, что это значит. Тьма, наконец, догнала меня.

Возвращение

Я очнулся от резкого света. Он бил в глаза, как прожектор на сцене. Воздух был сухим, пах чем-то химическим. Где-то рядом монотонно пищали приборы.

Я дёрнулся, пытаясь вдохнуть глубже, и понял, что на лице у меня маска, а в руке — игла. Тело было другим. Лёгким, ослабленным, почти прозрачным. Я опустил взгляд: худые руки, бледная кожа, тонкие пальцы, вены под кожей. Знакомые.

— Спокойно, — раздался женский голос. Мягкий, усталый. — Тест завершён. Не дёргайтесь. Дыхание выровняйте.

Маску аккуратно сняли. Надо мной склонилась женщина в белом халате. На её лице был странный микс усталой профессиональной вежливости и внимательного интереса — как у человека, который смотрит не на пациента, а на результат своей работы.

— Как… долго? — спросил я, голос прозвучал хрипло.

— Восемь часов сорок минут, — ответила она, как будто читая с внутреннего экрана. — Ощущалось, вероятно, по-другому?

Восемь часов. Внутри что-то болезненно сжалось. Там, на заснеженных дорогах, прошли недели. Здесь — одна рабочая смена.

Я приподнялся на локтях. Комната была стерильной, с покрашенными в светло-серый стены, несколькими капсулами вокруг. В паре из них кто-то ещё лежал. Один человек тихо плакал, закрыв лицо руками.

— Эксперимент «Дружина», — машинально произнесла женщина, словно повторяя рекламный слоган. — Полное погружение в реконструированную среду. Ваша анкета, — она взглянула куда-то в сторону, — Иван Сергеевич. 34 года. Вы сами подписывали согласие.

Имя резануло меня не меньше, чем когда-то «Ратибор». Иван Сергеевич. Обычное, скучное, которое я слышал в поликлинике, в отделе кадров, из уст соседей по подъезду. Сейчас оно казалось плоским после того, как кто-то звал меня в бой, сокращая имя до твёрдого, рубленого «Рать».

— Вы… всё видели? — спросил я. — Всё, что там было?

— Разумеется, — кивнула она. — Мы записываем полное прохождение. Анализируем поведенческие реакции, адаптацию, глубину интеграции. Вы проявили высокий уровень эмпатии к окружению, быструю идентификацию с ролью. Это ценно.

Слова казались правильными и холодными, как отчёт. Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается тихий протест. Там, за рекой, люди кричали, умирали, смеялись у костра. Здесь это всё сводилось к «глубине интеграции».

— А… они? — невпопад спросил я. — Остальные. Михно. Князь.

Она на секунду остановилась, как будто подбирая формулировку.

— Алгоритмические конструкции, — произнесла, наконец. — Персонажи. Но вы же понимаете…

Я отвёл взгляд. Во мне боролись два чувства. Разум повторял: «Это была симуляция, игра, эксперимент». Но внутри что-то отказывалось принимать это. Потому что там было слишком много настоящего: снег, боль, страх, хлеб, который хрустел, когда кусал.

— У вас будет возможность пересмотреть запись, — добавила она. — Некоторые участники находят это полезным для интеграции опыта.

Я кивнул, не особо вдумываясь. В голове всё ещё звучал голос князя: «Ты вернёшься. Не впервые тебе идти туда и обратно». Эта фраза теперь казалась пугающе точной.

Меня проводили в небольшую комнату с диваном, столом и аппаратом с кофе. На стене висел экран. На нём уже был открыт какой-то интерфейс. Логотип компании наверху — стилизованный щит и меч — казался сейчас издёвкой.

— Если захотите, — сказала девушка, проводившая меня, — можете оставить отзыв. Нам важна обратная связь.

Я остался один. Шум капсул и голоса из соседних комнат через стену звучали глухо. Я налил себе кофе. Запах был знакомым, привычным, но теперь в нём чувствовалась какая-то бедность. Как будто мой нос успел познакомиться с более богатой палитрой мира.

На экране мигало приглашение: «Посмотреть запись прохождения». Я долго смотрел на эту строку. Потом, почти не отдавая себе отчёта, нажал «Да».

Картинка возникла плавно. Сначала — вид из глаз. Ночь, костёр, лица вокруг. Я увидел себя со стороны только тогда, когда запись показала момент, где я смотрел в воду реки. В отражении — мужчина в кольчуге, с потемневшими от времени зубами, с шрамом на скуле. Ни намёка на мои прежние черты.

— Идентификация с ролью, — пробормотал я. Фраза прозвучала чужой.

Я промотал сердце битвы, не желая заново переживать ощущение стрелы в груди. Перешёл к моментам тишины. Там, где мы шли по лесу. Где Михно что-то рассказывал про мать, ждущую его в далёкой деревне. Где князь, оставшись с нами без свиты, неожиданно долго молчал, смотря на огонь, а потом тихо сказал: «У каждого своя дорога, а снег у всех под ногами один». Эта фраза показалась мне тогда простой. Сейчас, в стерильной комнате, она звенела как истина.

Я поймал себя на том, что не могу смотреть на них как на «алгоритмические конструкции». Для меня они были живыми. Не потому, что кто-то написал так хороший код, а потому, что я дал им место внутри себя. Я разделил с ними страх и хлеб, снег и тишину.

Запись дошла до момента смерти. Мой взгляд упал в снег, небо разлилось по экрану серым. Я нажал «Стоп».

Некоторое время я просто сидел, слушая, как тихо гудит аппарат с кофе. В голове не рождалось больших выводов. Только один простой вопрос: где я был более собой — там или здесь?

Телефон в кармане завибрировал. Я даже вздрогнул от этого слишком современного звука. Достав, увидел привычные уведомления: почта, мессенджер, реклама. Всё это казалось сейчас словно из другого, менее плотного измерения.

Среди уведомлений было одно от компании, проводившей эксперимент. «Спасибо за участие, Иван! Не забудьте поделиться впечатлениями. Для вас уже доступен следующий сценарий: "Купеческая артель. Волга XI века"».

Я усмехнулся, но смех вышел кривым. Часть меня уже хотела нажать на ссылку. Узнать, как там, на той Волге, чем пахнет пристань, кто такие купцы вживую. Другая часть тихо протестовала: «Ты только что вернулся. Подожди».

В дверь тихо постучали. Вошёл мужчина средних лет в костюме. Лицо нейтральное, немного уставшее. Он представился куратором проекта, назвал имя, которое я тут же забыл.

— Вы показали хорошие результаты, Иван, — начал он, присаживаясь напротив. — Мы давно ищем людей с вашей способностью к глубокой эмпатии и быстрой адаптации. Хотели бы предложить вам более тесное сотрудничество.

— Более тесное? — переспросил я, глядя на него поверх чашки.

— У нас есть расширенная программа, — продолжил он. — Не просто разовые сценарии для частных клиентов, а постоянное участие. Серия погружений, взаимосвязанных, с нарастающей сложностью. Это помогает нам… — он слегка запнулся, — улучшать модели. А вам даёт возможность проживать разные жизни. Не только Древняя Русь, разумеется. У нас есть множество эпох.

Я молчал. В голове уже мелькали картинки: другие города, другие зимы и лета, другие костры. Другие князья и другие дружины. И каждый раз — я, в чужом теле, пробующий на вкус чужую судьбу.

— Разумеется, вознаграждение, — добавил он, как будто вспомнив о важной детали. — Финансовое и… — он помедлил, — иное. Вы же чувствуете разницу между здесь и там?

Эта фраза заставила меня посмотреть на него внимательнее. Он произнёс её слишком уверенно, будто сам уже успел побывать «там» не раз.

— Вы были? — спросил я.

Он чуть улыбнулся, но в глазах промелькнула тень.

— Всегда начинают с нас, — тихо ответил он. — Мы не предлагаем того, чего не пробовали сами. Но это неважно. Важно, что вы можете стать частью большого дела. Мы создаём новые миры. Дарим людям опыт, которого у них никогда не было бы.

Я подумал о Михно, о его матери, которая ждёт сына. О князе, у которого, возможно, тоже кто-то ждёт. О том, что для них мой мир никогда не существовал. И о том, что для большинства людей моего мира их мир — всего лишь «сценарий».

— А если… — начал я и запнулся, подбирая слова. — Если там… кто-то останется? Внутри?

Он чуть нахмурился.

— Вы имеете в виду психологические эффекты? У нас есть специалисты. Они помогают адаптироваться.

— Нет, — покачал я головой. — Не я внутри них. А они внутри меня.

Повисла тишина. Он на секунду отвёл взгляд, его пальцы слегка постучали по столу. Потом он ответил уже более официальным тоном:

— Все персонажи — результат работы наших специалистов и алгоритмов. Вы вольны воспринимать их как хотите. Но в конечном итоге это инструменты. Не более.

Тонкая трещина прошла где-то между нами. Я понял, что он говорит искренне — в рамках своих убеждений. Но для меня это уже было недостаточно.

— Я… подумаю, — сказал я, вставая. — Не сейчас.

Он кивнул, не настаивая.

— Возьмите, — протянул карточку. — Там личный контакт. Если решите — напишите напрямую.

Когда я вышел на улицу, на меня пахнуло влажным вечерним воздухом. Асфальт блестел после недавнего дождя. Машины тянулись непрерывным потоком, людям было некогда поднимать головы к небу. Я же поймал себя на том, что автоматически ищу глазами звёзды. Но городские огни почти всё перекрывали.

Я шёл домой пешком, хотя до метро было недалеко. Хотелось почувствовать под ногами землю, а не плитку. Где-то вдалеке раздавалась музыка, кто-то смеялся, кто-то ругался. Этот мир звучал иначе. Громче, но поверхностней.

Дома было тихо. Я включил свет, поставил чайник, машинально проверил почту. Письма, счета, рассылки. Среди них — отчёт по эксперименту. «Ваше прохождение сценария "Дружина князя" завершено. Поздравляем! Уровень погружения: 97%. Рекомендуемые следующие сценарии…»

Я закрыл письмо, не дочитав. Открыл пустой документ. Пальцы какое-то время зависали над клавиатурой, потом начали печатать.

«Я заметил, что руки у меня чужие, ещё до боли в груди и гула в ушах…»

Слова текли неспешно, но уверенно. Я не пытался осмыслить, что со мной произошло — я просто описывал. Дым, лица, снег, страх. Внутренние сомнения и вопросы, которые не находили ответов.

Иногда мне казалось, что где-то за спиной стоит князь, смотрит через плечо и молча кивает, признавая в моих словах правду. Иногда — что Михно усмехается, читая, как я описываю его шрам и манеру хохотать. Это, конечно, было невозможно. Но от этого ощущение не становилось слабее.

Я писал до поздней ночи. Когда закончил, за окном уже занимался рассвет. Я перечитал текст и вдруг понял, что в нём нет ни слова о том, что всё это было экспериментом. Ни одного намёка на капсулы, мониторы, кураторов. Только лес, река, князь и дружина.

Рука сама потянулась выделить этот текст и удалить половину, переписать, добавить объяснений. Рассказывать историю надо честно, говорил во мне привычный внутренний редактор. Но другой голос, тихий и твёрдый, шептал: «Оставь так. Пусть для кого-то это будет просто Древняя Русь. Без кавычек».

Я сохранил файл и выключил компьютер. В комнате стало неожиданно темно и тихо. Я лёг на кровать, закрыл глаза. В темноте снова всплыло серое небо над рекой, хлопья снега, лицо князя.

«Ты вернёшься», — сказал он тогда.

Я думал, что он имел в виду моё возвращение сюда, в мир бетона и wi-fi. Теперь же я вдруг поймал себя на другой мысли. А что, если под «туда и обратно» он понимал совсем иное?

А что, если мой прежний мир — с офисом, дедлайнами, лестничными клетками и электронными письмами — тоже был чьим-то сценарием? Имена, возраст, биография — алгоритмические конструкции. А настоящим было как раз то, что я только что прожил восемь часов. И каждый раз, когда я ложился спать в своей крошечной квартире, кто-то, смотрящий из другого мира, говорил: «Он показал хорошие результаты. Быструю адаптацию».

Эта мысль не испугала меня так, как могла бы. Наоборот, в ней было странное утешение. Если всё — лишь цепочка погружений, то, может быть, где-то в одном из них я наконец окажусь дома. Там, где не надо будет выбирать между «здесь» и «там».

Пока же я лежал, слушая, как в трубах шуршит вода, и думал о том, что завтра, возможно, куплю билеты в исторический музей. Просто так. Посмотреть на кольчугу за стеклом. И проверить: дрогнет ли внутри что-то, когда я увижу отражение в полированном металле.

Я не заметил, как заснул. И когда в следующий раз открыл глаза, первое, что увидел — был не потолок моей комнаты, а низкий тёмный свод. Пахло дымом и прелым сеном. За стеной кто-то кашлял. На меня смотрели знакомые загрубевшие ладони.

— Ратибор, — позвал чей-то голос. — Вставай. Князь ждёт дружину.

И только тогда я по-настоящему понял, что никакого «эксперимента» не было. Или, может быть, он только начинался.