Мне всегда казалось, что худшее, что может случиться на работе — это упасть прод в пятницу вечером. Оказалось, есть варианты и поинтереснее.

Вечер был обычный: кофе, мониторы, тупой созвон с заказчиком из другого часового пояса. Я потянулся за кружкой, не глядя, задел провод удлинителя, что-то коротнуло, вспышка — и пол ушел из-под ног. Я даже не успел испугаться как следует. Просто одернулся от резкого запаха гари… и дыма.

Но это был не запах расплавленного пластика. Это был дым сырого бревна, в котором трещат сучья. Холод ударил в лицо так, что зубы свело. Я открыл глаза.

Вместо офиса — темный сосновый лес. Снег по колено, ветер режет насквозь, как ножом. Никаких дорог, света, даже отдаленного шума машин. Только лес, полумрак и тошнотворное чувство, что где-то я уже видел это в компьютерных играх, но это — не игра.

Я сначала решил, что это какой-то странный обморок. Попробовал нащупать телефон — пусто. Куртка моя, джинсы, кеды. В кармане — ключи, флешка, смятый чек. Ни телефона, ни часов, ни даже привычного веса рюкзака за плечами.

Холод быстро отучил меня от мысли постоять и подождать скорую помощь реальности. Я пошел наугад, выискивая среди темных стволов хотя бы намек на тропу. Минут через двадцать — или час, времени я не чувствовал — между деревьями мелькнул тусклый огонек.

Я почти побежал.

Огонь оказался костром у небольшой деревни, вжимающейся в склон холма. Избы, как из учебника по истории: рубленые, крытые соломой, над одной — кривой деревянный крест. Возле костра стояли люди. Они смотрели на меня так, будто я шел по их огороду в разгар ночи голый и в крови.

Первым шагнул вперед высокий мужик с рыжей бородой и топором на плече.

— Ты кто, лихой? — спросил он глухо, но пока без злобы.

Я открыл рот. И понял, что голос звучит странно. Слова привычные, русский, но какие-то… старинные, сами собой лезут. Я хотел сказать: «Я заблудился», — а вместо этого выговорил:

— Путь сблудил, добрые люди. Из города иду… к сродникам.

Слова прозвучали чужими, как будто это не я говорил, а кто-то моей глоткой.

Рыжебородый прищурился, обвел взглядом мои джинсы, кеды, куртку с молнией.

— Одежа-то чья? — Он ткнул топором в сторону моих ног. — Не по-нашему.

Костер потрескивал, снег отражал рыжий свет. Я вдруг понял, что все молчат. Даже дети, прижавшиеся к женщинам, не пищали. Только смотрели.

— Купец я, — выдохнул я, — иноземный товар ношу…

Не успел закончить — из-за спин вышла старуха. Сгорбленная, с глазами, как щели, платок черный, лицо в морщинах, будто кто ножом по тесту провел.

— Не купец он, — сипло сказала она, не глядя на меня. — Колдун.

Слово ударило в грудь, как ледяная вода. Люди едва заметно вздрогнули. Рыжебородый сжал топор.

— С чего взяла, Улита? — неуверенно спросил он.

— Гляньте на ногти, — старуха ткнула в мою руку. — Как у мертвеца, ровные, не стесанные. Рук не знает, все гладкие. Волосы — как шелк, баба так не вымоет. Одежу глянь — швы невидимы, как будто сам чорт шил. Не наш он. Колдун, что из иного мира пришел.

С каждой ее фразой люди отступали от меня на шаг, но плотнее сжимались в круг. Костер потрескивал, будто посмеиваясь.

— Я не колдун, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Я…

Я поймал себя на том, что не могу произнести «айтишник», «Xiaomi», «VPN». Я знал, что это такое, но язык не поворачивался, как будто в этом мире звуки этих слов были запрещены.

— Имя как звать? — вновь рыжебородый.

— Игорь, — автоматически.

Старуха дернулась, будто я ее ударил.

— Игорь… — протянула она. — Игорь… Не помнишь ты меня, колдун?

Я сглотнул.

— Мы не знакомы.

Она подняла глаза. В них плясали отблески костра и что-то еще, вязкое и темное.

— Еще бы. Ты и тогда не запомнил.

Рыжебородый тяжело вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Ночь, стужа. Не бросать же в лесу. Будет у нас ночевать. А там, поутру, к княжьему воеводе свезем. Пусть он решает, колдун аль нет.

Спорить я не стал. У меня не было варианта «выйти из игры».

Ночная изба

Меня отвели в крайнюю избу, к вдове с двумя мальчишками. Дали деревянную ложку, кружку густой похлебки с запахом капусты и чего-то терпкого. Я ел молча, чувствуя, как отогреваются пальцы.

В голове бурлило. Я попытался выстроить логическую схему: кома, сон, бред, виртуальная реальность, психоз. Но при каждом слове «виртуальный» в мозгу словно вырастала глухая стена. Как будто само понятие сюда не пропускалось.

— Ты, иноземец, — вдова звали ее Пелагея — сидела напротив, вертя в пальцах веревку, — ты правду скажи. Ты с добром аль с лихом?

— С добром, — ответил я и неожиданно добавил: — Бог свидетель.

Я был атеистом всю жизнь, но язык сам нашел эти слова. Пелагея кивнула.

— Бока гляди, — шепнула она. — У нас тут народ лихой, все боятся, как ночь — так шорохи, стоны в лесу. Скотина пропадает, бабы недоноски рожают. Вот и ищут виновного. Слово скажешь не то — колдуном обзовут.

— А ты? — спросил я. — Ты веришь, что я колдун?

Пелагея пожала плечами.

— Ты как птица чужая. Но птица не всегда ворон, бывает и соловей. А вот Улита… — она махнула рукой. — Та видит больше, чем надо. С ней осторожно держись. Скольких уже в лес отвели да не вернули. Все по ее слову.

Мальчишки молча таращились на мои кеды. Один протянул руку, потрогал резиновую подошву и прыснул, как будто она его укусила.

Когда все улеглись, я лежал на жестком настиле, слушая, как дом скрипит, как в трубе воет ветер. И вдруг понял, что слышу еще одно дыхание, тихое, сбивчивое. Я поднял голову. В углу, где висели связки трав, что-то шевельнулось.

— Пелагея? — прошептал я.

Ответом стало тихое бормотание. Слова — старые, неразборчивые, но от них по коже пошли мурашки. Я вгляделся — и различил силуэт. Сгорбленная фигура, почти сливающаяся с тенью, перебирает связки трав тонкими пальцами.

— Улита? — сорвался шепот.

Бормотание смолкло. Тень чуть повернула голову. В полутьме сверкнули глаза.

— Спи, Игорюшка, — прошелестело из угла. — Ночка долгая, а утро у тебя может и последним быть.

Я замер. Морганул — и угла как не бывало. Только травы тихо покачивались, будто их только что тронули.

Колдун поневоле

Утром меня отвели к центру деревни. Низкое зимнее солнце едва пробивалось сквозь серое небо. Люди собирались, как на ярмарку, только лица были мрачные.

В центре, рядом с колодцем, уже стояла Улита, опираясь на кривую палку. Рядом с ней — длинный столб с перекладиной, к которому, судя по следам, привязывали кого-то. Я сглотнул.

— Не к костру ж, — пробурчал рыжебородый, толкая меня вперед. — Воевода скажет — тогда уж…

Но воеводы не было. Был деревянный образ, почерневший от дыма, и священник в поношенной рясе, с бородой, в которой путался снег. Он смотрел на меня с усталой настороженностью.

— Имя? — повторил он вопрос, который я уже слышал.

— Игорь.

Священник перекрестился.

— Ведаю я одно преданье, — сказал он. — Был у нас уже один Игорь. Тоже — не отсюда. Тоже — с чудной одежей, со словами незнаемыми. И тоже — за ним тьма пришла.

Сердце ухнуло.

— Что с ним стало? — хрипло спросил я.

— Сожгли, — спокойно ответила Улита. — Много ли делов.

Толпа зашумела, но не одобрительно, скорее — глухо, тревожно.

— Погодь, ведьма, — оборвал ее священник. — Не тебе суд вершить.

Улита улыбнулась беззубо.

— А кто ж, если не я вижу?

— Доказ нужен, — глухо сказал рыжебородый. — Чтобы без него костра не быть. Так будет верно.

Я стоял, чувствуя, как по спине катится липкий пот, несмотря на стужу. Доказ. Что они сочтут «доказом»?

— Дай ему дело, — предложила Пелагея, робко выходя вперед. — Пусть покажет, что без бесова наущения жить умеет.

— А что он умеет? — хмыкнул кто-то из толпы.

Что я умею? Писать код, чинить принтер, объяснять маме по телефону, где у нее на телефоне настройки. Ни одно из этих умений здесь не котируется.

— Я… книги читать умею, — несмело сказал я. — Быстро. И считать. Очень хорошо.

— Читать? — засмеялся кто-то. — У нас вон поп, дьячок — и хватит.

— А лечить можешь? — неожиданно спросила Пелагея. — Сын-то у меня кашляет, с осени все не проходит.

Я растерянно заморгал. Любые советы с таблетками здесь не применимы. Но знания… Общие, базовые. Тепло, питье, покой. Это ведь не магия.

— Попробую, — выдохнул я. — Но это… долго.

— У тебя ночь, — сказала Улита, сурово. — К утру мальчонка или живее станет, или…

Она не договорила, но и так было ясно.

Ночь. Ночь, чтобы доказать, что я не колдун, не вспоминая никаких таблеток и антибиотиков, потому что просто не было слов, чтобы их назвать. Ночь, чтобы выжить.

Лихая ночь

К вечеру мальчику стало хуже. Он задыхался от кашля, грудь ходила ходуном. Я растирал его спину, поил теплой водой с медом, который Пелагея оторвала от сердца. Ставил горшок с горячей водой рядом с ложем, пытаясь устроить хоть какое-то подобие ингаляции.

— Не много ли воды? — ворчала Пелагея. — Простудишь окончательно.

— Ему легче будет, — отвечал я, не понимая, почему так уверен.

Дети в соседнем углу шептались, поглядывая на меня, как на волхва. Ветер за стенами дома выл так, что казалось — кто-то скребется в бревна.

Я присел у огня, разминая замерзшие пальцы. С каждой минутой я чувствовал странное: будто что-то мягкое, похожее на дым, тянется ко мне от темных углов избы. Не видно, но ощущается как холодное дыхание в затылок.

— Это ты их позвал, — раздался вдруг голос Улиты. Я вздрогнул. Она сидела у двери, хотя я не слышал, как она вошла.

— Кого «их»? — прошептал я.

— Тех, что между нами да лесом, — неопределенно махнула она рукой. — Тех, что к слову тянутся, к мысли. Ты ж умный, Игорь, много знаешь. На таких они падки.

— Кто «они»? — повторил я, чувствуя, как внутри нарастает страх.

Улита усмехнулась.

— Ты сам скоро увидишь. Ты ж уже однажды видел.

Я хотел уже спросить, что она имеет в виду, но в этот момент мальчик закашлялся так сильно, что меня прошиб ледяной пот. Кашель был рвущий, с хрипом. Я бросился к нему, приподнял, помогая сесть.

— Дыши, тихо, — бормотал я, словно это был кто-то из моих младших двоюродных братьев, — все хорошо, слышишь? Сейчас легче станет.

И вот тут случилось странное.

Я вдруг отчетливо увидел — не глазами, а как будто внутренним зрением — тонкие, темные нити, оплетающие грудь мальчика. Как паутина, густая, липкая. Они стягивали его легкие, не давая вздохнуть. Это было так явно, что я машинально потянулся рукой… и почувствовал сопротивление.

Пальцы коснулись чего-то холодного, как металл, но вязкого, как смола. Я дернул — и нить лопнула, оставив в ладони обжигающий холод.

Мальчик судорожно вдохнул. Кашель стих. Он задышал чуть ровнее, все еще тяжело, но уже без того рвущего хрипа.

Я отпрянул, глядя на свои руки. На них ничего не было — только легкая дрожь в пальцах. Но я точно знал: я только что разорвал что-то, чего не должно быть.

— Видишь? — шепнула за спиной Улита. — Вот и колдовство твое.

Я обернулся. Ее глаза блестели торжеством и чем-то похожим на… печаль.

— Я не хотел, — бессмысленно сказал я.

— А кто ж хочет, — пожала она плечами. — Ты как в тот раз делаешь. Один к одному.

— В какой «тот»? — выдохнул я.

Улита посмотрела на огонь, будто вспоминая.

— Лет двадцать назад, — начала она. — Пришел к нам один. Тоже Игорем назвался, и одежа на нем такая же чудная была. Людей лечил, как ты сейчас. Дышать помогал, боль унимал. Мы сперва радовались. А потом…

Она осеклась.

— Потом? — выдавил я.

— Потом те, кого он тронул, стали сны недобрые видеть. Голоса слышать. В лес ходить и не возвращаться. А в лесу… — она махнула рукой в сторону темного окна. — Стало громче. Шепот, стоны. Тьма поднялась. Поп сказал: не Божье это дело, а бесовское. Вот и… сожгли его. Думали, легче станет. А не стало.

Я смотрел на огонь, не в силах пошевелиться. Где-то на краю сознания шевельнулась догадка, страшная, как рассвет после дурного сна.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнес я, — что я… уже был здесь?

Улита не ответила. Только склонила голову набок, словно прислушиваясь не ко мне, а к чему-то внутри.

— Ты как кольцо, Игорь, — наконец вымолвила она. — Все ходишь да ходишь по кругу. Только каждый раз забываешь, как в первый раз.

Правда о попаданце

Ночь тянулась, как смола. Мальчик спал, дыхание у него было тяжелым, но ровным. Пелагея, вымотанная, сидела у печи, уткнувшись лбом в ладони. Улита ушла, растворившись в дыму, как кошмар.

Я сидел у огня, и мысли кружили в голове, как воронье.

Я попал в Древнюю Русь. Я вижу невидимые нити болезни. Я уже был тут, двадцать лет назад — но не помню этого. Я лечу людей, а мир вокруг от этого только чернеет.

Если это игра — она слишком последовательна. Если сон — слишком логичен. Если я сошел с ума — то почему дрожь в пальцах такая настоящая?

В какой-то момент я почувствовал, что засыпаю. Глаза слипались, огонь плыл, как в тумане. И тут я услышал шепот.

— И-го-о-орь…

Голос шел не из угла, не из печи, не с улицы. Он шел изнутри моего черепа, из тех мест, которые обычно молчат.

— Игорь, вспомни…

Мне показалось, что мир вокруг дернулся, как картинка, когда сбивается сигнал. Стены избы стали полупрозрачными. Я увидел, как за ними — не снег и лес, а… темнота. Глухая, вязкая. И в ней — тени, бесформенные, но будто прислушивающиеся.

И среди этой тьмы — еле заметный отсвет. Как экран в темной комнате.

Я моргнул — и вдруг оказался в другом месте.

Свет. Ровный, холодный. Писк приборов. Запах антисептика. Я лежу, к телу что-то подключено. Надо мной — люди в масках, в халатах. Один говорит:

— Нейропетля опять замкнулась. Он возвращается в один и тот же сценарий.

Другой отвечает:

— Слишком сильная фиксация. Он цепляется за архетип. Попаданец, спаситель, костры… Всё как в старых сетевых романах.

— Сколько циклов уже? — спрашивает первый.

— Двадцать шесть. И каждый раз он думает, что это первый.

Я хочу закричать: «Эй! Я здесь!» — но рот не слушается. Я только слышу, как продолжает пикать что-то рядом.

— Может, отключим? — тихо говорит чей-то женский голос. — Смысла же нет. Он не выходит к разблокировке. Только глубже уходит в сценарий.

— Родственники подписали согласие продолжать, — сухо отвечает кто-то. — Глубокая терапия. Экспериментальный протокол. Если получится — мы первыми затянем пациента из перманентного расщепления.

Картина рвется, как пленка, которую зажевало в старом магнитофоне. Мне удается выдавить одно слово:

— Не… надо…

Кто-то наклоняется ближе.

— Слышите? Он что-то…

Мир снова дергается. Лицо в маске на секунду превращается в лицо Улиты. Только вместо платка — хирургическая шапочка. Но глаза — те же.

— Поздно, Игорь, — шепчет она. — Ты уже выбрал.

Я проваливаюсь.

Выбор, который был всегда

Я снова в избе. Огонь в печи почти погас, в щель лезет холод. Мальчик шевелится, стонет во сне. Пелагея вскакивает, подбегает к нему.

— Живой? — шепчет.

Я наклоняюсь, прислушиваюсь. Дыхание есть, слабое, но есть. На его груди снова мелькают темные нити, как сор из воздуха, тянутся ко мне, к моим рукам.

Я знаю, что могу их разорвать. Знаю, что это поможет — на время. Но я уже видел, чем это кончается. Каждый, кого я «спасу», будет отмечен моим прикосновением. Будет слышать шепот, видеть тьму, тянуться туда, за грань. И мир станет чуть темнее.

— Помоги, — Пелагея смотрит на меня так, словно в моих руках жизнь ее ребенка. И это ведь правда.

За спиной я чувствую — они смотрят. Те, что между лесом и людьми. Тени, голос, экспериментальные протоколы, врачи, мониторы — все слилось в один сплошной шорох.

— Вспомнил? — раздается у двери голос Улиты. Я не оборачиваюсь. — Теперь ты знаешь, кто ты такой?

— Колдун, — тихо говорю я. — Но не здесь.

Слова сами собой складываются, как зерна в ладони.

— Я… пациент. — Я ощущаю это не умом, а каждым нервом. — Там, по ту сторону, они… держат меня в каком-то… сне. Лечат. Думают, что лечат. А я…

Я смотрю на свои руки.

— А я нашел дырку. И каждый раз ухожу сюда. В мир, который сам себе придумал. В Древнюю Русь, где всё просто: есть добро, есть зло, костер, колдун. Где моя вина понятна. А там — серая каша.

Улита смеется беззвучно.

— Умный ты, Игорь. Да поздно вспоминать. Ты думаешь, это ты их обманул, сбежал от их железа да света? А это мы тебя позвали.

Я поднимаю голову.

— Кто — «мы»?

— Те, что во тьме, — отвечает она просто. — Им нужны такие, как ты. Слишком умные, слишком растерянные. Вы думой своей миры рождаете, а им только и надо — сунься да живи. На чужой мысли, на чужом страхе.

— То есть…

— То есть ты не попаданец, — перебивает она. — Ты корм. Добровольный. Каждый раз сам сюда идешь. Каждый раз — с радостью. Потому что здесь тебе страшно, но понятно. А там тебе просто больно и бессмысленно.

Слова ложатся ледяной коркой на сердце.

— А тот Игорь, двадцать лет назад? — шепчу я.

Улита качает головой.

— Тот — тоже ты. Каждый раз ты другой, каждый раз чуть не такой. Но имя одно. И след один. Ты их всех помнишь, просто… спрятал. Чтобы не страшно было, что ты сам себе костер ставишь.

Я смотрю на мальчика. На темные нити на его груди. На свои руки.

— Если я ему помогу, — говорю, — я еще глубже здесь застряну. Еще сильнее свяжусь с этим миром. С вами. С ними.

— А если не поможешь, — спокойно отвечает Улита, — его не станет. И ты, может, очнешься там. В своих белых стенах. В железе. Но учти: там никто не ждет. Там ты будешь пустым. Без сказки. Без костров. Просто больной. Справишься?

Мир сужается до двух точек: глаза мальчика, приоткрытые от удушья, и глаза старухи, темные, бездонные.

— Вы хотите, чтобы я выбрал вас, — понимаю я.

— Мы — ничего, — пожимает она плечами. — Мы — как лес. Лес не хочет, чтобы ты шел по дороге или сбился с тропы. Лес просто стоит. Выбираешь ты.

Снаружи воет ветер. Где-то далеко лает собака, звук гаснет в сугробах. В голове доносится слабый писк приборов, как память о другом мире.

Я поднимаю руки. Смотрю на них последний раз. Потом кладу их на грудь мальчика.

Темные нити вздрагивают, словно живые. Лезут к пальцам, обвивают запястья. Холод бьет до локтей, в плечи, в грудь. Но я тяну, рву, распутываю. Мальчик судорожно вдохнул, кашлянул — и вдруг заплакал. Живой, нормальным детским плачем.

Пелагея рыдает, прижимая его к груди. Шепчет молитвы, благодарит Бога, кого угодно. Я отступаю к стене. Кровь шумит в ушах.

— Ну, вот и все, — ласково говорит Улита. — Остался ты с нами, Игорь.

Я закрываю глаза. Писк приборов там, за гранью, стихает, будто кто-то нажал кнопку. Внутри — только треск поленьев, запах дыма и шерсти, плач ребенка, шепот женщины.

— Закрыли контур, — где-то очень далеко, почти не слышно, произносит мужской голос. — Пациент стабилен в выбранной модели. Регистрируем полную утрату связи с внешней реальностью.

— То есть… он теперь навсегда там? — спрашивает женский голос.

Никто не отвечает. Звук уходит, как сон.

Я открываю глаза. Передо мной — Улита. Ее старое лицо вдруг кажется другой маской. На миг я вижу под складками морщин нечто огромное и безличное, как сама темнота. Но в следующий миг — только обычная старуха с худой шеей и морщинами.

— Добро пожаловать домой, колдун, — шепчет она.

И вот тогда я понимаю главное.

Я не попал в Древнюю Русь. Я не провалился из офиса в прошлое. Это прошлое — провалилось в меня. Я сам его родил, вскормил своим страхом, своими книжками, играми, мечтами «сбежать в простой мир». И теперь этот мир закрылся надо мной, как крышка сундука.

А костер, которого я так боялся, давно разожжен. Только горит он не подо мной, а там, за гранью, в реанимации, где тихо гаснет аппарат, подающий воздух моему телу.

Меня уже сожгли. Я просто выбрал, где именно хочу догорать.

В деревне, где чужака всегда легко назвать колдуном.