Я просыпаюсь чуть раньше остальных. Не потому что нужно, а по инерции. За семь лет организм сам научился ловить то почти неуловимое мгновение, когда башенные комнаты ещё дышат сном, но уже начинают просачиваться первые звуки утра.

В этот момент Хогвартс кажется более честным. Без смеха, без споров, без хлопков дверей. Только ровное дыхание спящих и едва слышный треск в камне, будто замок ворочается во сне.

Старосте факультета это время особенно нужно. Не для обхода и не для проверок — для того, чтобы хоть немного побыть просто учеником. Или хотя бы попытаться.

Соскальзываю с кровати, осторожно, чтобы не разбудить соседей по комнате. На полу холодно, но это холод, к которому привыкаешь. Как привыкаешь к весу значка на груди. В первое время он казался почти неподъёмным, теперь — просто частью мантии.

На тумбочке, рядом с палочкой и часами, лежит блокнот. Обычный, толстый, с загнутыми уголками. Внутри — списки. Имена. Маленькие напоминания. Вчера перед сном я черкнул на полях: «Флинн, третьекурсник, поговорить о драке в библиотеке. Не ругать сразу». Под этим — «Сьюзен, пятый, похвала за зелья. Не забыть при всех».

Я второй год староста Равенкло. Имя у меня не слишком звучное — Леонард Брукс, но значок не спрашивает, как тебя зовут. Он просто висит и смотрит в спину.

Иногда мне кажется, что в нём спрятано маленькое заклинание: как только я его надеваю, плечи выпрямляются, интонация становится суше, а мысли — громче. Не мудрее, нет. Просто громче.

Я умываюсь, двумя ладонями ловя ледяную воду. В зеркале напротив кто-то очень похожий на меня пытается выглядеть уверенно. Я киваю ему, он кивает в ответ. Мы молчим. У нас с ним странные отношения: он знает обо мне чуть больше, чем мне хотелось бы, но ничем не делится.

Фактически обязанности старосты не выглядят чем-то особенным, если смотреть со стороны. Обходы коридоров. Следить, чтобы все вернулись в башню. Отмечать нарушения. Передавать списки преподавателям. Звучит сухо и почти безлично, как раздел в школьном уставе.

На деле всё сводится к одному: ты должен быть тем, к кому обращаются, когда не хочется идти к взрослым.

И тем, на кого ругаются, если что-то пошло не так.

Пока остальные спят, я иду по круговой лестнице вниз. Каждый пролёт уже почти наизусть — трещины в камнях, поцарапанные перила. Несколько лет назад здесь кто-то вырезал крошечного орла, и теперь я каждый раз провожу по нему пальцем на удачу. Орёл, кажется, немного стёрся, но не сдаётся. Мне это нравится.

На кухню я не хожу. Домовые эльфы и без меня знают, кто сегодня проспит завтрак. Я просто делаю круг по пустым коридорам, почти не поднимая палочку. Под утро у Хогвартса свой свет, мягкий и рассеянный, словно заклинания ещё не проснулись.

На лестничном пролёте к библиотеке меня догоняет тишина, в которой вдруг громко всплывает мысль: я снова не дописал письмо родителям.

Уже две недели, как не дописал.

Письма — странная штука. Когда мне было одиннадцать, в первом письме домой я описал каждую мелочь: как двигаются лестницы, как потолок Большого зала меняет вид, как портреты переговариваются между собой. Писал, что тут всё как в книге сказок, только лучше.

Седьмой год — и мне всё сложнее объяснять, почему я почти не пишу о магии. Зато всё чаще — о том, что, видимо, взрослые называют «ответственностью».

В библиотеку я всё равно заглядываю. Мадам Пинс пока нет, но запах старых книг уже на месте. Я проверяю стол у окна, на котором вчера вечером кто-то забыл конспекты по защите от тёмных искусств. Бросаю взгляд в окно: озеро неподвижно, дым от ранних костров на соседних склонах поднимается ровным столбом. Мир снаружи дышит как-то отдельно от замка.

Возвращаюсь в башню, когда первые голоса уже начинают подтягиваться из спален. В общей комнате тепло, под потолком лениво летает наш орёл — не живой, конечно, а заколдованная фигура, ведущая счёт нашему факультету в какой-то странной внутренней системе. Я никогда не понимал, как именно он решает, когда прибавить очко и когда — сбросить.

Наверное, примерно так же, как преподаватели решают, когда похвалить, а когда сделать выговор.

Я поднимаюсь к себе за расписанием обходов, и на лестнице врезаюсь в Флинна — того самого третьекурсника.

— Ой, простите, — он сразу отступает назад, хватаясь за перила. Взгляд у него виноватый, будто он уже знает, о чём я хочу поговорить.

Вчера вечером я видел, как он громко спорил с девочкой со Слизерина в библиотеке. По словам свидетелей, всё закончилось небольшой дуэлью между стеллажами. Мадам Пинс едва не лишилась чувств, когда увидела следы обожжённого паркета.

Формально я должен был сразу отправить доклад профессору Флитвику. Фактически я потянул до утра. Мне хотелось сначала поговорить с Флинном, пока он не успел надеть на себя броню из оправданий.

— Утро, — говорю спокойно. — Пойдём в общую, поговорим пару минут?

Он кивает так, будто приговор уже вынесен.

В общей комнате тихо: большинство ещё в спальнях, кто-то лениво листает учебник, делая вид, что готовится заранее. Мы садимся в угол у окна, где орёл под потолком нас не слышит.

— Мне сказали про библиотеку, — начинаю я. — Хочу сначала услышать твою версию.

Флинн мрачнеет. Он маленький, у него всегда чуть растрёпанные волосы и вечный запах чернил на пальцах. Третий курс — возраст, когда правила уже знаешь, но ещё надеешься, что иногда можно сделать вид, будто ты о них не слышал.

— Она первая начала, — говорит он наконец. — Сказала, что Равенкло только и умеют, что заучивать, а в реальных драках мы прячемся за спинами.

Я молчу, давая ему пространство.

— Я… я вспылил. Просто… — он медленно сжимает и разжимает кулаки. — Я не хотел… то есть… Я же никого не ранил.

Формальная часть во мне уже готовит фразу про недопустимость дуэлей, особенно в библиотеке. Другая часть — та, которая помнит свой собственный третий курс и первый случай, когда профессор назвал меня «образцом благоразумия» перед всем классом, — этой фразой почти давится.

— Слушай, — говорю я, — я не могу сделать вид, что ничего не было. Это правда. И, скорее всего, Флитвик всё равно всё узнает. Но…

Я подбираю слова так, как будто от них зависит что-то большее, чем выговор.

— Но мне важно не просто поставить галочку в отчёте, — продолжаю. — Мне важно понять, что ты понял.

Флинн вскидывает на меня удивлённый взгляд.

— Понял что? — спрашивает он.

Ответ очевиден, но зачем-то я сначала смотрю в окно. На дальнем склоне, почти у леса, кто-то уже машет метлой, тренируясь с самого утра. Мир снаружи выглядит гораздо проще: махнул — полетел, не махнул — остался на земле.

— Что ты можешь доказать что-то иначе, — произношу медленно. — И что иногда тот, кто начинает дуэль, потом больше всего о ней жалеет.

Собственная фраза звучит неожиданно личной. Я вспоминаю одну сцену на пятом курсе, когда сам вскидывал палочку чуть быстрее, чем думал. Тогда всё обошлось, но неловкость до сих пор живёт где-то в лопатках.

— Я… понял, — тихо говорит Флинн. — Я извинюсь перед мадам Пинс.

— Это хороший план, — киваю я. — И… один раз я могу написать, что разобрался на уровне факультета. Но второй уже нет, ладно?

Он снова кивает, на этот раз чуть увереннее. Когда он поднимается, его плечи выглядят не такими тяжёлыми, как минуту назад. Я слежу за ним взглядом, пока он не исчезает в проходе к спальням.

Иногда обязанности старосты — это очень странная смесь роли судьи и старшего брата. Только тебя никто не спрашивал, хочешь ли ты быть старшим братом.

На завтрак я прихожу последним из нашей комнаты. Равенкло уже наполовину заполнили свой стол. Где-то впереди смеётся целая группа второкурсников, у которых сегодня, кажется, зачёт по травологии. Они нервничают и шутят громче обычного.

Я машинально проверяю взглядом, все ли на месте. Это уже почти рефлекс: отмечать, кто отсутствует, кто слишком бледен, кто слишком шумен. На краю стола вижу Сьюзен — пятокурсницу, которую вчера хвалили на Зельях. Она сидит, чуть ссутулившись, словно пытаясь стать невидимой.

Я сажусь напротив, намеренно не делая из этого события.

— Говорят, вчера у Слизерина никто не смог сварить антидот с первого раза, — бросаю как бы между делом, намазывая масло на тост. — А у нас смогли. Интересно, кто бы это мог быть?

Сьюзен краснеет до кончиков ушей.

— Это просто… мне повезло, — мямлит она.

— Зелья не то место, где всё решает удача, — спокойно отвечаю. — Профессор Снегг, наверно, был бы в бешенстве. К счастью, у нас другой преподаватель.

Я замечаю, как у неё чуть поднимается подбородок. Её имя стоит у меня в блокноте с пометкой «похвала при всех». Иногда одно такое утро запоминается лучше, чем десяток выговоров.

После уроков в расписании у меня дежурство в коридорах после отбоя. Это самая странная часть дня. Замок темнеет, портреты зевают, шепчутся и комментируют каждое моё прохождение, будто спектакль.

— Опять ваши обходы, мистер Брукс, — говорит один седой волшебник в золотой раме, который обожает громкие обобщения. — При нашей молодости мы либо спали, либо нарушали правила. И то, и другое было куда интереснее.

Я улыбаюсь краешком губ.

— Кто-то же должен записывать ваши подвиги, сэр, — отвечаю, не останавливаясь. — Иначе о них никто не узнает.

Он довольно фыркает, и я иду дальше.

Дежурства дают странное чувство власти и бессилия одновременно. У тебя есть право снять пару очков или дать выговор. Но нет ни малейшего способа по-настоящему удержать кого-то от ошибок, к которым он уже внутренне готов.

Сегодня коридоры почти пустые. Лишь у одной ниши, недалеко от классной комнаты по Заклинаниям, я слышу шёпот и сдержанный смех. Для вида достаю палочку, подсвечиваю.

Двое — Гриффиндор и Хаффлпафф — сидят слишком близко друг к другу, чтобы это можно было списать на обсуждение домашнего задания. Они вскакивают, как пойманные с поличным.

— Комендантский час — не рекомендация, — говорю я, стараясь не звучать жестко. — Десять минут назад вы уже должны были быть в своих гостиных.

— Мы… просто заблудились, — мямлит гриффиндорец.

— В трёх шагах от своей лестницы? — уточняю.

Они переглядываются. Хаффлпаффка кусает губу, скрывая улыбку.

Инструкция для таких случаев у меня давно выработана. Две записи о нарушении. Пять снятых очков с каждого. Проводить до ближайшей лестницы и дать короткую лекцию о безопасности. Всё это я и делаю. Машинально. Чуть отстраняясь от процесса, словно наблюдая со стороны.

Когда дверь за ними закрывается, в коридоре снова остаюсь только я и мягкий свет факелов. Пахнет воском, холодом камня и чем-то ещё — еле уловимым, но постоянным. Может, это так пахнет время, растянутое в эти камни до хруста.

Иногда я думаю, что в Хогвартсе стареют не люди, а привычки.

Возвращаясь в башню, я чувствую усталость, которая не похожа на обычное желание спать. Это усталость от множества маленьких решений, принятых за день. Каждое — незначительное, но их всегда слишком много.

В общей комнате горит ещё несколько ламп. Кто-то шепчется над шахматами, кто-то поспешно дописывает эссе. Я киваю дежурному старосте и иду к себе в спальню.

Там, за занавесками, меня ждёт самый тихий ритуал дня.

Я достаю тот самый блокнот.

На первых страницах ещё сохранились аккуратные записи с шестого курса. «Проверить список учебников у младших». «Уточнить, кто боится полётов». «Напомнить профессору Флитвику про дополнительное занятие». Чем ближе к середине, тем короче становятся фразы, тем быстрее почерк.

Сегодня я открываю чистую страницу. Пишу: «Флинн. Библиотека. Разговор — засчитано, но наблюдать». Ниже: «Сьюзен. Антидот. Похвала при всех — выполнено». Потом на секунду замираю, держа перо над бумагой.

Хочется написать ещё кое-что. Но это «кое-что» упрямо не рождается в слова.

Вместо этого я переворачиваю страницу и вверху аккуратно вывожу: «Личные заметки».

Рука на секунду дрожит. Не от страха, нет. Скорее от того странного чувства, когда ты вдруг позволяешь себе сказать правду хотя бы себе самому.

«Иногда мне кажется, — пишу я, — что я не староста, а стенографист чужих жизней. Я фиксирую их успехи и провалы, но не очень понимаю, что происходит с моей собственной.»

Я замираю, перечитывая. Фраза кажется слишком громкой для узких рамок страницы. Но я всё равно не зачеркиваю.

«Родителям я не могу этого написать, — продолжаю. — Они будут волноваться. Друзьям — тоже. Они решат, что я не справляюсь, и начнут стараться подбадривать. А я… я, наверное, справляюсь. Просто иногда чувствую себя здесь как…»

Я долго подыскиваю слово.

«…как человек, который дежурит в театре после спектакля. Все уже ушли, сцена пуста, но он всё равно проверяет ряды, поднимает забытые программки и гасит свет. А сам так ни разу и не вышел на сцену.»

Ставлю точку. Внутри становится чуть легче, хотя вроде ничего не изменилось.

Снизу добавляю: «Не уверен, что хочу, чтобы так запомнился мой последний год».

Я закрываю блокнот и прячу его обратно на тумбочку, под учебник по Трансфигурации. Гашу свет одним движением палочки. Тьма в комнате мягкая, живая, с редкими бликами от луны, пробивающимися сквозь занавески.

Сон приходит не сразу. Перед тем как провалиться в него окончательно, я успеваю подумать, что завтра всё будет так же. Утренний обход. Списки. Взгляды, ожидающие решения.

И на этом мысли обрываются.

* * *

Когда я открываю глаза, первое, что меня смущает, — тишина. Она другая. Не хогвартская. Слишком плотная, почти глухая.

Я машинально подтягиваю одеяло, но оно оказывается не тем. Ткань шершавая, простая, без вышитого герба факультета. И воздуха нет того особого холодка, который всегда чувствуется в башне.

Я резко сажусь. Комната вокруг чужая.

Низкий потолок, одинаковые металлические кровати, разделённые узкими проходами. На стене — белые квадраты штукатурки с потёками. Окна нет, только вытяжка под потолком. Свет — холодный, электрический. Не факелы. Не свечи. Лампы.

На соседней тумбочке — стопка книг. Я жадно цепляюсь за них взглядом: вдруг это мои учебники по Заклинаниям, по Зельям. Но на корешках печатными буквами написано совсем другое. «Когнитивная психология подросткового возраста». «Социальная адаптация в условиях интерната». «Методика групповой терапии».

Сердце начинает биться так громко, что мир на секунду расплывается.

Я опускаю взгляд на свою грудь, туда, где по идее должен быть значок старосты. Где он всегда. Пальцы судорожно шарят по ткани… и натыкаются на мягкий, тёплый хлопок. Обычная футболка. Без мантии. Без значка.

В горле поднимается сухая паника.

— Лео, — слышу я голос с другой стороны комнаты. — Ты проснулся? Как самочувствие?

Я оборачиваюсь. На стуле у стены сидит женщина в тёмно-синем свитере. Волосы собраны в пучок, на носу — очки. В руках — папка с бумагами и… мой блокнот.

Но блокнот другой. Обложка та же, но чуть потёртая. На ней нет ни малейшего следа чернильных клякс от пера. В углу наклеен белый ярлык с моим именем, напечатанным ровным машинным шрифтом: «Леонид Брук, 17 лет».

Я автоматически выпрямляюсь, как будто перед преподавателем. Это движение такое знакомое, что на секунду кажется: сейчас она скажет что-то вроде «профессор Флитвик очень доволен твоей работой». Но слова оказываются другими.

— Сегодня у нас запланирована индивидуальная сессия, — мягко говорит женщина. — Помнишь?

Я открываю рот, но звука нет. Внутри всё сопротивляется, как будто я пытаюсь найти палочку в чужом кармане.

— Где… — выдыхаю наконец. — Где Хогвартс?

Она смотрит на меня внимательно, без насмешки, без удивления. Как будто этот вопрос задавался уже не раз.

— Давай начнём с того, что ты расскажешь, что помнишь последним, — предлагает она. — Не торопись.

Я цепляюсь за остатки сна, как за края поднимающейся воды. Вчерашний обход. Флинн. Сьюзен. Письмо родителям, не дописанное. Запись в блокноте про «человека, который дежурит в театре после спектакля».

— Я… я староста Равенкло, — говорю упрямо, почти сквозь зубы. — У меня сегодня проверки в коридорах. Я должен быть на месте. Я…

Женщина чуть наклоняет голову набок.

— Ты можешь назвать имена своих родителей? — спокойно спрашивает она.

Вопрос глупый. Я почти собираюсь фыркнуть. Но в тот момент, когда пытаюсь произнести вслух, язык спотыкается.

Отец — высокий, с тенью усов, он смеётся, когда я рассказываю о летающих лестницах. Мать — поправляет мне мантию в первый день на платформе девять и три четверти…

Я вижу эти сцены, как картинки. Но когда пытаюсь сказать их имена, рот будто наполняется ватой. Ничего. Пустота вместо звука.

— Это нормально, — мягко говорит женщина. — Не напрягайся. Мы уже заметили, что детали мира, который ты описываешь, запоминаются гораздо легче, чем факты из твоей реальной жизни.

Слово «реальной» колет, как булавка.

— Хогвартс реален, — автоматически отвечаю я. — Я… я знаю, где в коридоре у библиотеки вырезан маленький орёл. Я…

— Ты очень подробно описываешь этот замок, — кивает она. — И обязанности старосты. Мы вместе всё это читаем уже почти год, Лео.

Она поднимает мой блокнот. Листает. Я вижу знакомые строчки. «Флинн. Библиотека. Разговор — засчитано, но наблюдать». «Сьюзен. Антидот. Похвала при всех — выполнено». Ниже — та самая фраза про человека в театре.

Только вот страницы до этого — совсем другие.

Я отчётливо помню, как заполнял первые листы аккуратными списками дел старосты. Но сейчас там — совсем иные записи. Более ранние. Почерк тот же, но линии чуть неровные, нервные.

«День 12. Третий приступ паники за неделю. Говорят, это пройдёт.»

«День 19. Всё ещё не могу зайти в школу. Толпа у ворот — как стена.»

«День 25. Мысли о «другой школе». Там меньше людей. Там всё понятно. Там я точно знаю, кто я.»

Глаза начинают жечь. Женщина аккуратно закрывает блокнот.

— Ты пришёл к нам год назад, — спокойно говорит она. — После того, как несколько месяцев почти перестал выходить из дома. Тебе стало слишком тяжело ходить в школу, общаться со сверстниками, принимать решения. Помнишь хоть что-то из этого?

Я пытаюсь. Где-то на краю сознания шевелятся иные картинки. Никаких мантии, никаких летучих ключей, никаких портретов. Узкий коридор обычной школы. Белый звонок над дверью. Лица — много лиц. Смешки. Чей-то голос: «Эй, отличник, опять всё за нас сделаешь?»

Чувство, как перед контрольной, к которой ты, казалось бы, готов, но почему-то не можешь записать ни формулы.

— Тебе было очень страшно, — продолжает она. — Ты говорил, что боишься сделать любой выбор. Даже решить, на какой факультатив записаться, казалось непосильной задачей.

Я закрываю глаза. Обрывки её слов цепляются за обрывки картинок.

— На первых сессиях, — мягко говорит она, — ты почти не говорил о себе. Зато однажды принёс этот блокнот. Сказал, что хочешь попробовать «пожить жизнью того, кто знает, что он делает». И стал описывать себя как старосту в школе, где правила понятны, а решения хоть немного структурированы.

Я медленно открываю глаза. Комната никуда не делась. Никаких гобеленов. Никаких лестниц, меняющих направление. Только голый пол, пара стульев и её взгляд.

— Ты разрешила? — спрашиваю я хрипло.

— Я предложила, чтобы мы делали это осознанно, — поправляет она. — Чтобы этот мир не просто прятал тебя от реальности, а помогал к ней постепенно возвращаться. Ты стал записывать туда свои «обязанности» и свои наблюдения. Сначала это были просто фанфики по любимой книге. Потом — более сложные вещи. Ты учился через них говорить о страхе, о вине, о чувстве ответственности. Помнишь, как ты впервые написал, что устал быть «идеальным учеником»?

Я не помню. Но где-то внутри что-то тихо отзывается, как струна.

— Сейчас, — продолжает она, — ты сам дошёл до очень важной метафоры. Про человека, который дежурит в театре после спектакля. Ты заметил, что много заботишься о других, но почти не помнишь, как это — жить своей жизнью.

Она делает паузу, давая мне время.

— Ты всегда берёшь на себя роль старосты, — говорит она. — В любом классе, в любой группе. Даже здесь, на наших занятиях с другими подростками, ты пытаешься всех успокоить, помочь, записать, кому что нужно. Это и хорошо, и тяжело одновременно.

Я машинально ищу взглядом кого-то ещё в комнате. Словно где-то в углу должен стоять профессор Флитвик, одобрительно кивать. Или хотя бы тот седой волшебник из портрета, язвительно комментируя ситуацию. Но в комнате только мы двое.

— Лео, — мягко говорит она. — Скажи, когда ты в последний раз делал что-то только для себя? Не потому, что «так надо», не потому, что «от тебя этого ждут», а просто потому, что тебе этого хотелось?

Я открываю рот. Закрываю. Слова не находятся.

Вспоминаю, как в Хогвартсе просыпался чуть раньше остальных, чтобы побыть «просто учеником». Но там это тоже было про обязанности. Про обход, про проверки. Даже мои утренние прогулки по пустым коридорам были частью роли.

— В Хогвартсе… — начинаю я и сам замираю, услышав, как звучит это «в».

В каком?

— В Хогвартсе ты научился говорить, что тебе тяжело, — тихо говорит женщина, будто прочитав мою мысль. — Ты доверил этому миру свою усталость. Теперь нам нужно сделать второй шаг. Потихоньку переносить это умение в тот мир, где у тебя есть настоящие родители, настоящие одноклассники, настоящие учителя.

Я сглатываю.

— Но… — голос срывается. — Там всё сложнее. Там… они могут не понять.

— В Хогвартсе тебя тоже не всегда понимают, — напоминает она. — Ты сам это писал. Помнишь, как описывал, что преподаватели решают, когда похвалить, а когда сделать выговор, и ты не всегда видишь в этом логику? Но ты всё равно учился с ними говорить.

Она кладёт блокнот на тумбочку, рядом с моими книгами по психологии.

— Я не предлагаю бросить твой мир, — говорит она. — Он помог тебе выжить в очень сложное время. Но сейчас важно, чтобы он стал мостом, а не стеной. Давай попробуем сделать так, чтобы Лео-староста и Лео-семнадцатилетний парень из обычного мира хоть чуть-чуть познакомились друг с другом.

Я смотрю на блокнот. На ту самую запись: «Не уверен, что хочу, чтобы так запомнился мой последний год».

Медленно тянусь к нему. Открываю на чистой странице. В руках вместо пера — обычная шариковая ручка. Она скользит по бумаге иначе, но звук — всё тот же, успокаивающий.

Я пишу: «Сегодня я проснулся не в башне Равенкло. Здесь нет портретов, нет лестниц, нет Большого зала. Но здесь есть человек, который читает мои записи и не смеётся. Это непривычно.»

Останавливаюсь. Потом добавляю: «Он предлагает мне быть старостой только наполовину. Похоже, вторую половину придётся отдать себе».

Меня неожиданно пробивает нервный смешок. Он звучит чуждо в этой палате, но женщина чуть улыбается.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спрашивает она.

Я задумываюсь. Пытаюсь не спрятаться за шуткой или очередной умной формулировкой.

— Странно, — честно говорю. — Как будто я вернулся с обхода замка и обнаружил, что все эти коридоры существуют только в моей голове. Но… но часть меня всё равно по ним скучает.

Она кивает.

— Не обязательно прекращать туда ходить, — говорит она. — Можно просто время от времени открывать дверь и выходить в другой коридор. В тот, где тебя зовут по имени, не только как старосту.

Я опускаю взгляд на блокнот. Пишу внизу страницы: «Лео. 17 лет. Не только староста».

Внутри щёлкает что-то едва ощутимое, как смена направления лестницы, к которой ты уже привык. Мир не рушится. Он просто чуть меняет угол.

* * *

Позже, когда я уже сижу в общей комнате интерната — обычной, с мягкими креслами и старым телевизором, который кто-то смотрит без звука, — ко мне подсаживается парень с растрёпанными волосами. В руках у него тонкая книжка с синей обложкой. Я узнаю её с первого взгляда, даже не читая название.

— Ты ведь тоже любишь эту вселенную, да? — неуверенно спрашивает он, прижимая книгу к груди. — Про Гарри… Эм… про всё вот это?

Я киваю. Внутри что-то отзывается тёплым откликом, как будто где-то далеко, в башне, одинокий вырезанный орёл снова чувствует, что по нему провели пальцем.

— А ты кем бы хотел быть в Хогвартсе? — спрашивает он. — Ну… не обязательно главным героем. Просто… кем-то.

Я открываю рот, чтобы автоматически ответить: «старостой Равенкло». Ответ привычный, отточенный. Но вдруг впервые за долгое время останавливаюсь и думаю.

— Наверное, тем, кто иногда забывает о проверках, — говорю медленно. — И позволяет себе опоздать на завтрак. Просто потому, что засмотрелся в окно.

Парень удивлённо улыбается.

— Классно, — говорит он. — Я бы хотел быть тем, кто вечно всё нарушает. Но это, наверное, потому, что в реальной жизни я паинька.

Я почти говорю: «у меня наоборот», но вовремя ловлю себя.

— Может, нам обоим стоит немного перепутать роли, — предлагаю. — Иногда. Для тренировки.

Он смеётся.

— Давай, — кивает. — Если что, ты будешь следить, чтобы я не перестарался.

Я чувствую привычный импульс — взять ответственность, составить список, продумать план. Он встаёт во всю свою силу, как привидение старосты внутри меня. Но в этот раз я представляю, как этот староста достаёт блокнот и дописывает внизу: «Иногда можно отпустить».

— Ладно, — говорю я. — Но только при одном условии.

— Каком?

— Если ты заметишь, что я снова слишком стараюсь быть «правильным», — ты мне скажешь. Сразу. Без облегчений.

Он смеётся громче.

— Договорились, — протягивает он руку. — Я — твой личный нарушитель правил.

Я пожимаю эту руку. И в тот момент понимаю, что впервые за много месяцев делаю что-то не потому, что «так надо», а просто потому, что мне хочется. Поговорить. Познакомиться. Сыграть в чьи-то роли.

И где-то очень далеко, в вымышленном замке, староста Равенкло, просыпаясь раньше всех, вдруг позволяет себе ещё пару минут полежать, глядя в окно на неподвижное озеро. Потому что, возможно, именно с этого и начинается его собственная жизнь.