Я нашла её через социальные сети, как сейчас все находят друг друга: имя, город, примерный возраст. Три клика, и вот она — знакомое лицо на чужой аватарке. Чужая кофейня за спиной, бумажный стакан в руке, подпись: «Жизнь продолжается».

Конечно, продолжается, подумала я тогда. Особенно удобно, когда ты просто однажды уходишь.

Сообщение я писала три дня. Писала, стирала, заново писала, оставляла в черновиках. В итоге отправила самое простое: «Здравствуйте. Это Саша. Ваша дочь».

И тоже поставила точку, хотя хотелось — кучу вопросительных знаков.

Ответ пришёл через час, но я специально открыла его только вечером. Я вообще долгое время жила по такому принципу: если тянуть с неприятным, оно как будто немного тупеет по краям.

«Здравствуйте, Саша. Я очень рада. Я думала, вы меня ненавидите. Если вы не против, давайте встретимся. Я живу всё там же».

Всё там же. Это звучало почти как шутка. В моей голове она уехала далеко, в другой город, другую жизнь. А «там же» — это наш старый дом. Тот самый подъезд с вечной надписью «Лена + Серёжа», которая оказалась прочнее нашего «мама + папа».

Я читала её короткое сообщение раз десять. Там не было ни одной попытки оправдаться. Ни одной драматической фразы. Просто: «Я живу всё там же». И от этого стало ещё злее.

Разговор, которого я избегала половину своей жизни, внезапно встал передо мной, как дом, к которому ведёт одна-единственная тропинка. Можно было снова повернуть назад. Но я внезапно поняла: мне просто надоело кружить вокруг.

Мы договорились на субботу, на одиннадцать утра. Я отметила эту встречу в календаре, как обычно отмечаю совещания и дедлайны. Никаких сердечек, смайликов, ничего. Чистая деловая запись: «Встреча. Мама».

До субботы я жила, будто сдаю сессию. Вспоминала, придумывала, репетировала. Я говорила с ней в душе, в метро, в очереди в супермаркет. Представляла, как сажусь напротив и наконец произношу всё, что застряло в горле ещё в тринадцать лет.

«Почему ты ушла?»

«Почему не забрала меня?»

«Почему не звонила?»

Каждый раз ответы в моей голове были разные: иногда жалкие, иногда наглые, иногда слезливые. Я всё равно была к ним не готова. Но решила хотя бы сама не врать. Себе — точно.

Возвращение в подъезд

В субботу я приехала чуть раньше. Двор изменился, как меняют аватарку: те же черты, другой фон. Детскую площадку перекрасили, лавочки заменили, мусорку перенесли. Только дом стоял тем же уставшим прямоугольником.

Я зашла в подъезд и остановилась перед той самой надписью «Лена + Серёжа». Её обновляли, что ли. Сердечко стало более ровным, буквы — чёткими. Может, это уже их дети дорисовывали. Мысль об этом почему-то кольнула сильнее, чем всё остальное.

Пахло тем же — сыростью, пылью, чьим-то супом из-за двери. Лампочку на втором этаже наконец-то починили. Я поднялась на наш четвёртый, как в детстве, считая ступеньки. На двадцать восьмой я когда-то споткнулась и содрала коленку. На сороковой папа носил меня на спине.

Конечно, папа. Всё крутилось вокруг этого слова. Хоть я его почти не произносила вслух.

Дверь была та же, только глазок заменили на новый, блестящий. Я постояла, потом нажала звонок. Внутри кто-то пошевелился почти сразу. Скрипнула цепочка.

Дверь открылась на узкую щёлку, и из щёлки выглянуло то самое лицо с фотографии. Но без фильтров.

— Здравствуй, — сказала она и сразу распахнула шире. — Заходи, пожалуйста.

Я шагнула через порог — и меня как будто затянуло назад во времени. Коврик с тёмными разводами, старый шкаф, крючок, на котором всегда висела папина куртка. Теперь там висела её ветровка и какой-то шарф с кисточками.

— Разувайся, — автоматически сказала она, а потом спохватилась: — Если хочешь, можешь и так. Я просто… привычка.

Я всё равно разулась. Детская послушность сработала быстрее, чем взрослое право «делать как удобно».

— Проходи на кухню, — добавила она. — Там чай… И кофе могу сделать. Ты же любишь кофе?

Она спросила это так, будто спрашивает погоду. Как будто никогда не знала, что я люблю. Впрочем, она и правда никогда этого не знала.

— Кофе, — сказала я. — Чёрный.

— Хорошо, — кивнула она и почему-то улыбнулась. Слегка, неуверенно.

Кухня, в которой застряло прошлое

Кухня оказалась почти такой же. Тот же стол у окна, та же табуретка, на которой я носила сменку в садик. Холодильник другой, плита новее, обои переклеены. Но подоконник — тот самый. И вид из окна всё тот же: на дерево, у которого мы когда-то с папой лепили снеговика.

На столе уже стояли две кружки, тарелка с печеньем и та самая салфетница в виде белого лебедя, которая мне в детстве казалась ужасно красивой. Я даже однажды пыталась его нарисовать, но получился какой-то кривой гусь.

Мама поставила турку на плиту, неловко двигаясь в собственном пространстве, будто оно тоже слегка изменилось под моё возвращение.

— Ты… хорошо выглядишь, — сказала она, не оборачиваясь. — Как ты вообще? Где живёшь?

— В другом районе, — ответила я. — Снимаю с подругой квартиру.

— Работать… работаешь? — спросила она, добавляя в турку воду. — По… специальности?

— Да, — кивнула я. — По специальности.

Мне стало смешно и грустно одновременно: она даже не знала, какую специальность я выбирала. Не видела ни моего выпускного платья, ни диплома, ни первого бейджика с именем.

Кофе зашуршал в турке, поднялась пена. Она тут же сняла с огня, разлила по кружкам. Руки у неё немного дрожали. Я впервые заметила морщины вокруг глаз и тонкую синюю сетку вен на запястьях. Старше, чем я ожидала. Может быть, старше, чем положено в моих воспоминаниях.

Мы сели друг напротив друга. Я на своё привычное место у окна, она — у стены. Так мы и сидели когда-то втроём: она, я и папа. Папа всегда занимал угол, ближе к плите, чтобы можно было дотянуться до кастрюли.

— Я не знаю, с чего начать, — призналась она спустя пару секунд молчания. — Саш, я…

— С того, почему ты ушла, — сказала я прямо. — Давай без долгих вступлений.

Я удивилась собственному голосу: он оказался твёрже, чем я чувствовала себя внутри.

Она прижала ладонь к кружке, будто хотела согреться, хотя кофе был ещё слишком горячим.

— Ты всегда была прямой, — вздохнула она. — Даже маленькая…

— Я перестала быть маленькой в тот день, когда ты собрала чемодан, — оборвала я. — Так что давай. Объясни.

Она кивнула. Несколько раз, как будто подстраивалась под ритм своего дыхания.

— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.

Деталь за деталью

Я думала, она начнёт с какого-нибудь: «Ты ещё маленькая, чтобы понять». Или: «У взрослых бывает сложно». Так обычно объясняют детям вещи, которые не хотят обсуждать.

Но она сказала другое:

— Я ушла не из-за тебя.

Я хмыкнула.

— Прекрасно, — сказала я. — Меня это почему-то мало утешило в тринадцать лет.

— Я знаю, — тихо ответила она. — И мне очень жаль.

Слово «жаль» скользнуло по столу, как капля воды по стеклу. Ничего не смыло, только оставило после себя мокрый след.

— Я не справлялась, — продолжила она. — С собой, с вашей жизнью, с ним…

Я сразу поняла, о ком она.

— С папой, — сказала я. — Ну, это я помню. Скандалы, крик. Ты бросаешь тарелку в стену, он хлопает дверью. Ничего нового.

Она вздрогнула.

— Я ни разу не бросила тарелку, — произнесла она медленно. — Это он… Однажды. По стене летала кастрюля. Ты спряталась под стол…

Я вспомнила тот день. Только в моей версии под стол меня затащила мама. Я отчётливо помню её колени рядом с моими и холод кафеля.

— Неважно, — отмахнулась я. — Главное, что ты ушла. И оставила меня с ним.

Она на секунду закрыла глаза.

— Саша, — сказала она. — Я не оставляла тебя с ним.

— В смысле? — я почти рассмеялась. — А с кем тогда? С соседом из третьей квартиры?

Она провела ладонью по лбу, как будто пыталась сдвинуть с него невидимую тяжесть.

— Я ушла через месяц после того, как он уехал, — произнесла она. — Не наоборот.

Я заморгала.

— Что? — выдохнула я. — Как это… уехал?

— Он… — она запнулась. — Он уехал работать. В другой город. Ты помнишь ящик с инструментами в коридоре? Он забрал его и часть вещей. Тогда ещё была зима. Ты болела, температура под сорок…

Перед глазами всплыл совершенно другой эпизод: я лежу на диване в зале, одеяло колется, в горле сушь. Мама приносит чай с малиной, папа сидит у кровати. А потом…

Потом картинка обрывается. Я всегда считала, что именно тогда мама исчезла. Просто в какой-то момент вместо её лица над мной оказалось серое потолочное пятно. Я додумала остальное: чемодан, хлопок двери, папину усталую спину на кухне.

— Он уехал первый, — повторила она. — Сказал, что так будет лучше. Что денег будет больше, что он «устал от истерик». И от тебя устал, кстати, тоже. Прямо так и сказал.

Я смотрела на неё и не могла совместить это с тем папой, который в моих воспоминаниях смеётся, подбрасывая меня под потолок. И с тем, который стоит на кухне спиной ко мне, когда я делаю уроки.

— Потом он перестал звонить, — продолжила она. — Сначала звонил каждый день, потом раз в неделю, потом… вообще как будто растворился. И денег не стало. Я бегала по подработкам, таскала сумки, брала смены, где только можно. Ты этого почти не видела, потому что чаще была у подруг, у соседей…

Я правда проводила много времени у Лены с третьего этажа. Там было теплее и веселее. Но тогда мне казалось, что это я ухожу из дома, где вечно скандалы.

— А потом… — она сглотнула, голос стал глухим. — Потом случился тот день.

Я сразу поняла, какой именно. Хотя мы никогда его не обсуждали.

«Тот день» был, как чёрная дыра, в которую всё моё детство провалилось без шанса вернуться. День, когда я пришла из школы и обнаружила в коридоре чемодан. А в комнате на стуле — её записку: «Прости. Я больше так не могу».

Записку я запомнила наизусть. Я бы и сейчас могла написать её по буквам. Мелкий корявый почерк, размазанные чернила. Папа тогда сидел на кухне с таким лицом, будто его оставили в пустой комнате. Как меня.

«Я больше так не могу» — это же про нас, про семью, про меня, решила я тогда. И двадцать лет таскала в себе эту фразу как доказательство.

— Я помню записку, — сказала я хрипло. — Там было написано именно это.

— Там было ещё два предложения, — тихо ответила она. — Ты, видно, не дочитала.

Я фыркнула.

— Очень удобно, — сказала я. — Виновата я, что не дочитала, да?

Она покачала головой.

— Виноваты мы оба, — поправила она. — Я — за то, что написала и ушла. Ты — ни в чём. Ты была ребёнком.

Я сжала ладони под столом, чтобы не стукнуть кулаком по клеёнке.

— Что там было ещё? — процедила я.

Она посмотрела прямо на меня.

— «Я больше так не могу. Я поеду искать его. Я не знаю, когда вернусь, но вернусь за тобой, как только смогу».

Я уставилась на неё.

— Это… — слова застряли. — Этого не было.

— Было, Саша, — тихо ответила она. — Я писала это, дрожа от страха. Я надеялась хотя бы… хотя бы как-то объяснить. Я честно думала, что исчезну на пару месяцев. Ну, на год максимум. Найду его, разберусь, вытащу деньги или… хотя бы пойму, умер он или жив. И вернусь за тобой.

Она отодвинула кружку, так, что кофе слегка плеснуло через край.

— А когда я вернулась, — сказала она, — дверь мне открыла другая женщина. Сказала: «Здрасьте, мы здесь недавно. А прежние жильцы… они работать в другой город уехали, всем двором провожали». И добавила: «С дочкой, такая хорошенькая девочка была».

Воздух в кухне мгновенно загустел. Я вдруг услышала, как за окном кто-то водит ключами по перилам, как шумит лифт, как внизу хлопает дверь другого подъезда. Звуки настоящего просочились в этот застрявший в прошлом момент.

— Тебя увёз отец, — произнесла она. — Без моего ведома. Без моего разрешения. Он… он оформил всё так, будто я отказалась. Оставил тебе очень удобную версию истории: мама бросила, папа — герой, который не дал тебя в обиду.

Я попыталась рассмеяться. Не получилось.

— Почему ты тогда не… — я запнулась. — Не нашла меня? Не пришла? Не позвонила?

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого.

— Я искала, — сказала она. — Писала в школы, в органы опеки, в какие-то инстанции. Кидалась, как сумасшедшая. Но у меня не было денег на нормального юриста. А у него были. И у меня… — она сжала губы, — у меня был официальный штамп, что я «самовольно покинула семью». Ты знаешь, как это читается в бумагах?

Я молчала. Она продолжала:

— Через пару лет я получила письмо от одной знакомой. Она видела вас в другом городе. Сказала, что у него новая семья. Жена. И ты с ними… как будто довольна. Сидела мороженое ела.

На секунду перед глазами всплыла картинка: да, я ела мороженое. В новом дворе, с папой и тётей Олей, которую надо было называть «мамой», потому что иначе она обижалась. Тогда мне казалось, что я просто стараюсь выжить в новой реальности. Что выбора нет.

— Я тогда поняла, — голос моей матери вернул меня на кухню, — что если я сейчас ворвусь в твою жизнь, то буду… ну… тем самым чудовищем, которое всё разрушает. Та самая «сумасшедшая мать», которая уже однажды ушла. Мне хватило ума понять, что вторую войну ты можешь не потянуть. Я решила… ждать, пока ты вырастешь и сама захочешь меня найти.

Она посмотрела на меня, и в этом взгляде была не просьба о прощении, а будто проверка: выдержу ли я.

— Получается… — медленно произнесла я, — ты все эти годы жила здесь? В этой квартире? И ни разу…

— Я писала письма, — перебила она. — На тот старый адрес. Они возвращались обратно с пометкой «адресат выбыл». Я пыталась искать тебя в интернете, но… У тебя же была другая фамилия. Не моя.

Другая фамилия. Отцовская. Та, которую я носила как броню. Я помню, как в школе с гордостью писала её в тетрадях, а девчонки завидовали, какая она «крутая, редкая». Фамилия человека, который однажды сказал: «Мать нас бросила. Но мы справимся сами».

И я верила ему. Потому что кому ещё верить ребёнку, если не тому, кто рядом?

Версии одной истории

Мы замолчали. Снаружи кто-то включил дрель. Звук пробивался сквозь стены, превращая тишину в дрожащую плёнку.

— Зачем ты мне всё это говоришь сейчас? — спросила я наконец. — Чтобы я пожалела тебя?

Она вздохнула.

— Чтобы ты хотя бы знала, — ответила она. — Не обязательно верила. Просто… знала, что была другая версия. Не только та, в которой я — чудовище.

— А почему ты не написала мне всё это в первом же сообщении? — я упрямо вцепилась в вопрос, как в поручень. — Там, в соцсетях? Красивую исповедь, слёзы, вот это всё?

Она усмехнулась устало.

— Потому что разговор так не делается, — сказала она. — Такие вещи… ну, мне казалось, их надо говорить, глядя в глаза. Я же всё-таки твоя мать, а не персонаж из сериала.

Я поймала себя на том, что ищу в ней хоть намёк на манипуляцию. На фальшь. На приём. Нахожу только морщины усталости и лёгкий запах табака, которого раньше не было.

— И что ты теперь хочешь? — спросила я. — Чтобы я взяла и простила? Отменила двадцать лет жизни? Воспоминаний?

Она на секунду покачала головой.

— Я ничего не хочу требовать, — ответила она. — У меня нет на это права. Если ты уйдёшь сейчас и больше никогда не напишешь — это будет честнее, чем если ты останешься из вежливости. Я просто… не хотела, чтобы ты продолжала жить в истории, которую за тебя кто-то придумал.

Слово «придумал» странно отозвалось внутри. Я вспомнила, как в подростковом возрасте писала сочинения о «трудном детстве», как рассказывала одногруппникам про «мать, которая бросила нас ради какого-то мужика». Я много лет играла эту роль — девочки из неполной семьи, у которой есть одно ясное объяснение всему.

Разговор, которого я так боялась, оказался не обвинительным монологом, а стыковкой двух разных фильмов про одну и ту же реальность.

— Можно я спрошу? — вдруг сказала она.

Я кивнула.

— Как он… как вы жили? — тихо спросила она. — Он… был к тебе хорош? Не бил? Не орал?

Я задумалась. Под ногами зашуршала старая краска, когда я невольно пошевелилась.

— Не бил, — сказала я. — Орал… иногда. Пил чуть-чуть. Потом меньше. Женился на Оле. Она… была нормальной, кстати. Не ведьма.

Я сама удивилась собственному «нормальной». Никогда раньше не давала ей этого статуса. В моей внутренней пьесе ей досталась роль узурпаторши, занявшей место матери. А сейчас, когда мы говорили о вчерашнем, вдруг оказалось, что роли все придуманы мною, не факт, что верно.

— А я? — после паузы спросила она. — Я для тебя вообще кто?

Вопрос повис между нами, как табличка «Выхода нет».

— Не знаю, — честно ответила я. — До сегодняшнего дня — «та, которая ушла». Сейчас… я вообще не уверена ни в чём.

Она кивнула, принимая это как факт.

— Это уже честнее, чем «чудовище», — сказала она. — Спасибо.

Слово «спасибо» в этой фразе выглядело странно. Как чужая вещь на знакомом стуле.

Разговор, который всё равно не закончился

Мы сидели на кухне уже больше часа. Кофе остыл, печенье так и осталось нетронутым. Я краем глаза разглядывала мелочи: магнит на холодильнике в виде коровы, стопку газет на табуретке, треснувшую плитку у плиты. Детали, которые говорили: здесь шла обычная жизнь. Без меня.

— Я долго не решалась тебе писать, — сказала она. — Я заходила на твою страницу, смотрела фотографии. Там такая… девушка с серьёзным лицом и какими-то смешными носками. И рядом друзья, море, концерты. Я… думала, что, может, у тебя всё хорошо и без меня.

Я вздрогнула.

— Ты следила за мной? — спросила я. В голосе прозвучало что-то почти детское.

— Старалась не слишком, — она пожала плечами. — Но иногда, когда совсем накрывало… заходила. Увидела, что ты сменила фамилию в профиле. На мою. Ты знаешь, как я тогда рыдала? — Она усмехнулась. — Смешно, наверное.

Я вспомнила тот день. Мне было двадцать три, я только съехала от отца и его новой семьи. В паспорт я тогда ещё ничего не меняла, но в соцсетях — да. Отец сильно обиделся, когда случайно увидел. Сказал: «Ну, хочешь быть как мать — будь». В его устах это прозвучало как приговор.

— Почему ты сама не написала раньше? — спросила она. — Когда уже выросла.

Я подумала. Ответ был прост, но неприятен.

— Потому что мне было удобнее считать тебя виноватой, — сказала я. — Это объясняло всё, что у меня не получалось. Ненавидеть проще, чем разбираться.

Я не ожидала, что скажу это вслух. Но раз уж мы начали честный разговор, то чего уж там.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

— Знаешь, — сказала она, — я много лет репетировала наш разговор. Представляла, как ты врываешься, кричишь, бьёшь посуду. Я готовила речи, варианты оправданий, рассказывала эту историю людям, которых едва знала, только чтобы проверить, как она звучит со стороны. А сейчас сижу и понимаю, что всё, что я хотела — это чтобы ты хотя бы один раз на меня посмотрела не через его слова, а своими глазами.

Я посмотрела. Внимательно, впервые. Без фильтра «мать-из-моих-обид».

Передо мной сидела женщина, которая сделала много глупостей. Сбежала, не дочитала сама до конца свою же записку, позволила обстоятельствам её прогнуть. Женщина, которая не сражалась до последней капли крови, как в кино. Которая уставала, ошибалась, оставалась. В общем, обычный человек. Почему-то от матерей всегда ждут другого.

— Я не знаю, что с этим всем делать, — сказала я. — Со всей этой… новой реальностью.

— И не надо сейчас решать, — ответила она. — Мы можем просто… начать иногда пить чай. Или не начинать. Это тоже выбор.

Она говорила это спокойно, без истерики, и именно поэтому мне стало внезапно трудно дышать. Внутри поднималось что-то, что я всё время держала под крышкой. Гнев? Жаль? Страх? Всё вместе.

— Ты… ты будешь меня ненавидеть, если я уйду и больше не приду? — спросила я, почти шёпотом.

— Я уже двадцать лет живу с мыслью, что ты меня ненавидишь, — ответила она. — Я выжила. Выживу и дальше. Но, конечно, я… — она запнулась и всё-таки сказала: — Я буду очень скучать по тому, чего у нас так и не было.

От этой фразы меня почему-то пробрало сильнее всего. Скучать по тому, чего не было — это как плакать по несбывшейся жизни.

Телефон в кармане дрогнул. Я машинально достала его — сообщение от отца. Одно слово: «Как?»

Он знал, что я иду на эту встречу. Сначала кричал, потом пытался отговорить, потом просто махнул рукой: «Делай что хочешь, тебе уже тридцать». И всё-таки не выдержал — написал.

Я уставилась на экран. На контактном имени было его имя, но без всяких «папа». Я давно так записала. Тогда мне казалось, что это просто взрослая дистанция. Сейчас вдруг подумалось: я постепенно убирала его с пьедестала, даже не отдавая отчёта.

— Это он? — мягко спросила мама.

Я кивнула.

— Можешь ответить при мне, — сказала она. — Я не буду подслушивать. Обещаю.

Я подумала ещё пару секунд, потом набрала: «Потом расскажу. Не сегодня» и отправила.

Мама отвернулась к окну, чтобы дать мне пространство. Я вдруг увидела, как её плечи чуть опустились, как будто она сняла невидимый рюкзак. Может быть, она таскала его все эти годы. С моей версией истории внутри.

Смена ракурса

— Можно я приду ещё как-нибудь? — спросила я, сама удивившись своим словам.

Она медленно повернулась.

— Можно, — ответила она. — В любое время. Даже если потом передумаешь приходить третий раз.

Я кивнула. Встала, подошла к подоконнику, потрогала холодный камень пальцами.

— Можно я заберу… — я замялась, — одну вещь? На память.

— Конечно, — она растерялась. — Что именно?

Я обошла стол и взяла в руки салфетницу-лебедя.

— Вот это, — сказала я. — Он всегда мне нравился.

— Забирай, — улыбнулась она. — Пусть живёт у тебя.

Мы ещё немного потоптались в коридоре, словно у школьной раздевалки. Я одевалась долго, как будто каждая пуговица — это решение.

— Саша, — позвала она, когда я уже стояла в дверях. — Если когда-нибудь захочешь узнать, где он сейчас… я, кажется, знаю.

Я замерла.

— Нет, — сказала я после паузы. — Пока — нет. Один большой разговор на год мне, наверное, хватит.

Она грустно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Как скажешь.

Я вышла в подъезд, закрыла за собой дверь. На лестнице пахло пылью и чем-то кислым. Я спустилась на пару ступенек, потом остановилась и, не выдержав, достала телефон.

Сообщение от отца всё ещё светилось на экране. Одно короткое «Как?». Я посмотрела на него и вдруг поняла, что всю жизнь отвечала на этот немой вопрос, даже когда он мне его не задавал.

Пальцы сами набрали: «Поговорили. Твоя версия истории немного отличается от её».

Я долго смотрела на написанное, потом стёрла. Вместо этого написала: «Жива» и отправила.

Через пару секунд пришёл ответ: «Ну и хорошо».

Я убрала телефон в карман и спустилась вниз.

На улице было светло. Дерево под окнами распушило ветки. На лавочке сидела какая-то женщина с ребёнком. Мальчик катал машинку по брусчатке, озвучивая её гул. Женщина ему что-то рассказывала, жестикулируя. Я не слышала слов, но по губам читалось: «Я тогда так испугалась…»

Я вдруг подумала: этот мальчик вырастет и тоже, возможно, будет носить в себе какую-нибудь чёткую историю о том, кто и когда его «бросил». А правда окажется сложнее и скучнее. Без злодеев и святых.

Я села на другую лавочку, достала из пакета лебедя и поставила рядом. Белый пластик выглядел нелепо среди серой улицы. Но мне стало чуть легче от того, что кусочек той кухни теперь со мной.

Я всё ещё злилась. Обиды не растворяются за один час. Но внутри, где-то на уровне, который я обычно не слушаю, шевельнулось что-то похожее на любопытство. Не про её жизнь. Про мою собственную. Про то, кем я была все эти годы, пока жила в чужом пересказе.

И только тут я поймала себя на странной мысли: разговор, от которого я столько лет бегала, на самом деле давно уже происходил. Просто не с ней.

Я вела его сама с собой — ночами, в бесконечных вариантах, в набросках писем, которые никогда не отправляла, в рассказах друзьям, где всегда была только одна правильная версия событий. И сейчас, сидя на лавочке с дурацким пластмассовым лебедем, я вдруг поняла, что сегодняшняя встреча — это не начало и не конец. Это всего лишь момент, когда к нашему внутреннему диалогу наконец-то подключился второй участник.

Перспектива сменилась не в тот момент, когда она объяснила, почему ушла. И не тогда, когда сказала, что искала. Она сменилась, когда я поймала себя на желании услышать продолжение. Не её оправданий — своей собственной истории.

Я посмотрела на окна нашей старой квартиры. Где-то там, на четвёртом этаже, сейчас ходила по кухне женщина, с которой я всю жизнь разговаривала заочно. А впереди, возможно, нас ждали ещё десятки странных, неловких, тяжёлых бесед. Или не ждали — тоже вариант.

Но, идя к остановке, я поймала себя на том, что впервые за много лет не повторяю в голове старую мантру про «мать, которая ушла». Вместо этого у меня в мыслях крутилась куда более непривычная фраза: «У нас были разные истории. Теперь придётся придумать общую».

И это оказалось куда страшнее и интереснее, чем просто продолжать ненавидеть.