Я нашёл вход не сам. Его мне показали.

Смешно, но я прошёл мимо три раза, прежде чем решился поднять глаза на табличку без названия. Узкая арка, зажатая между магазином дверных ручек и пунктом ремонта телефонов, дышала сыростью и чем‑то сладким, как в детстве у бабушки в кладовке, где хранились засахаренные фрукты и старые пальто.

Я стоял, сжимая в кармане тонкую бумажку с адресом. На бумажке не было ничего особенного. Только кривые буквы, написанные рукой Марьяны: «Тут можно». Ни объяснений, ни уговоров. Она всегда так делала: бросала короткую фразу и отступала в сторону, давая миру доиграть за неё.

Я вдохнул и вошёл в арку.

Свет сменился сразу, без полутонов. Улица с её мартовским серым небом осталась за спиной, будто её просто выключили. Внутри было золотисто и тихо. Тишина не была мёртвой — скорее густой. Как мёд, в котором застыли давно сказанные фразы.

Передо мной открылся рынок. Не такой, как на окраине, куда я когда‑то ездил с отцом за картошкой. Там всё было крикливо, тесно и шумно. Здесь же ряды тянулись, как в библиотеке: ровные, аккуратные, с какими‑то витринами и нишами. Люди ходили медленно. Никто не толкался. Никто не кричал.

Я сразу понял, что ошибся местом. Слишком чисто, слишком спокойно. Совсем не похоже на место, где продают то, что мне было нужно отдать.

И всё же я шёл дальше. Обратно, казалось, пути не было. Или это мне только хотелось так думать.

Я увидел первую лавку. На мраморной стойке, словно часы в старом магазине, стояли стеклянные сферы. Их было много, разных размеров. Внутри каждой плавала светлая, чуть мерцающая дымка. Табличка гласила: «ДЕТСТВО (С ПРИВКУСОМ ДЫМА). НЕ Б/У».

Я остановился. Сфера, ближайшая ко мне, дрогнула, будто узнала, что её заметили. Изнутри донёсся тихий, приглушённый смех. И ещё — лай собаки. У меня сжалось горло. Я отпрянул.

— Осторожнее, — мягкий голос заставил меня обернуться. — Они чуткие. Быстро привязываются.

Передо мной стоял мужчина в тёмном сюртуке. Ни молод, ни стар. Лицо обычное, но взгляд такой, будто он давно перестал удивляться, и всё равно каждый раз отмечал про себя: «Да, так и бывает».

— Я, кажется, не туда попал, — сказал я. Голос прозвучал хрипло.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Сюда случайно не заходят. Даже если вам дали адрес, вы всё равно могли пройти мимо.

Я невольно сжал бумажку в кармане. Она казалась горячей.

— Мне… — Я запнулся. Было странно произносить вслух то, о чём я столько думал ночами. — Мне нужно продать несколько лет. Жизни.

Он посмотрел на меня чуть пристальнее, но не изумился.

— Хорошо, что вы сказали это сразу, — кивнул он. — Тогда не придётся тратить время на витрины. Хотя… — он чуть улыбнулся. — Время как раз у вас есть. Пока вы его не отдали.

Мы пошли по ряду. Вдоль стен, в выемках, стояли ящики, шкатулки, колбы, книги без названий. Над каждым — небольшая табличка. «ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ (НЕ СБЫЛАСЬ)». «ГОРДОСТЬ ЗА СЕБЯ». «СПОКОЙНЫЙ СОН». Люди у витрин разглядывали, слушали продавцов. Иногда кто‑то прикладывал ладонь к стеклу, замирал, потом отдёргивал руку, как обжёгшись.

— Это всё… — начал я.

— Купленное, — закончил за меня мужчина. — Или отданное добровольно. Иногда по глупости, иногда по необходимости. Что‑то — по любви.

Он повёл меня вглубь, туда, где людей становилось меньше. Свет менялся — из золотистого становился бледнее, прозрачнее. Я чувствовал, как под обувью меняется покрытие: камень, дерево, что‑то мягкое, как мох, потом снова камень.

— Вы давно работаете здесь? — спросил я, чтобы не слушать, как бьётся сердце.

— Настолько давно, что перестал считать, — ответил он легко. — Но недостаточно, чтобы всё понять.

Эта фраза почему‑то успокоила. Значит, не только я не понимаю.

— Сколько вы хотите отдать? — спросил он наконец.

Я заранее думал об этом. Сидел ночью, глядя в экран телефона, на сумму в счёте клиники. Сравнивал её с цифрами на своей карте. Смотрел на фотографию Лики в больничной пижаме. Считал.

— Пятнадцать лет, — выдохнул я.

Он не вздрогнул, не поднял брови. Только чуть качнул головой, будто отметил про себя.

— Можно меньше? — зачем‑то добавил я. — Но тогда…

Я представил врачи, бумажки, палату, в которой пахнет лекарствами и влажными полотенцами. Представил, как она смотрит на меня, словно я могу что‑то исправить.

— Пятнадцать, так пятнадцать, — сказал он. — Вам нужны деньги?

Я кивнул.

— Деньги — самая простая форма оплаты, — заметил он. — Но не единственная.

— Мне нужны именно деньги, — повторил я. Упрямство в голосе удивило меня самого. — В обычной валюте. Чтобы клиника…

Я замолчал.

Он кивнул, будто продолжил за меня в уме.

— Тогда нам в оценочную, — сказал он. — Сначала посмотрим, что у вас за годы.

Оценка

Комната, куда он меня привёл, была меньше, чем я ожидал. Обычный стол, два стула. Окно без вида — за ним был только молочный свет, от которого не становилось ни светлее, ни темнее.

— Садитесь, — он указал на стул. Сам сел напротив, не спеша. Между нами осталась ровная, пустая поверхность стола. Ни бумаг, ни приборов.

— Меня зовут Аркадий, — сказал он. — Чтобы вам было проще ко мне обращаться.

— Я думал, вы… — я пожал плечами. — Ну, что у вас другое имя.

— Здесь многие многое думают, — спокойно ответил он. — Но в этом нет нужды. Итак, ваши годы. Мы можем взять любые, но обычно рекомендуем середину. Она считается наиболее ликвидной.

— Ликвидной, — переспросил я, смакуя слово. Оно прозвучало сухо и неуместно.

— Да. В начале жизни слишком мало определённости, в конце — слишком много привычек, — пояснил он. — Середина — это выборы. Их любят.

— Кто? — спросил я. И сам удивился, насколько тонкий стал голос.

— Покупатели, — Аркадий посмотрел мне в глаза. — Те, кто хочет пожить иначе. Или хотя бы попробовать.

Я попытался представить человека, который покупает мои годы. Встаёт по моему будильнику, варит мой кофе, идёт в мой офис, слушает те же шутки в переполненном чате. Но в этом было что‑то неверное. Слишком просто.

— Они не живут вашу жизнь вместо вас, — будто прочитал он мои мысли. — Это не аренда тела. Это возможность… присоединиться. Мы называем это со‑проживанием. Но вам необязательно разбираться в механике. Важно только одно: вы этих лет больше не будете помнить. Для вас они исчезнут, как если бы вы пролистали книгу, не задерживаясь на главах.

— Но я же проживу их? Всё равно?

— Как сказать, — Аркадий слегка качнул головой. — Ваше тело — да. Мир вокруг — да. Но вы, как тот, кто сейчас сидит здесь, — нет. Для вас это будет провал. Вчера — и сразу через пятнадцать лет. С коротким шрамом на сознании, который со временем зарастёт. Почти всегда.

Я представил свою жизнь как линию. Детство, университет, первая работа. И вдруг — дыра. Пятнадцать лет, которых я не помню. Но где‑то они есть. С ними кто‑то ходит по тем же улицам, садится в тот же поезд, набирает тот же номер Лики.

— Лика, — вырвалось у меня. — Она…

Я не знал, как сформулировать. Будет ли она там? В этих проданных годах? И кто будет держать её за руку в палате — я или тот, другой?

— Ваши близкие остаются с вами, — мягко сказал Аркадий. — Но то, как вы будете с ними проживать эти годы, уже не будет вам принадлежать. Вы не вспомните ни одного разговора, ни одной слезы. Ни одного смеха.

Мне стало холодно. Я провёл ладонью по столу, будто ища опору.

— Но она будет жива, — сказал я. — Если я заплачу.

Он кивнул.

— Тогда дальше, — сказал Аркадий. — Протяните руку.

Я послушно положил ладонь на стол. Он накрыл её своей, сухой и тёплой. Ничего не произошло. Ни вспышки, ни дрожи, ни видений, которые я почему‑то ждал.

Только тишина стала плотнее.

— Восемь… девять… — он шептал, словно считал пульс. — Двенадцать… четырнадцать…

Я начал считать тоже. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Это казалось важным.

— Пятнадцать, — сказал он наконец и отпустил мою руку. — Ваши годы крепкие. Не самые счастливые, но устойчивые. Есть несколько переломных моментов, покупатели это любят. Цена будет выше средней.

— Сколько? — спросил я. Голос снова стал деловым, как на работе, когда я обсуждал сметы.

Он назвал сумму.

Я присвистнул. Даже если бы я работал десять лет без выходных и спал по четыре часа, я бы не заработал и половины.

— Это возможно? — спросил я глупый вопрос.

— Если честно, — сказал он, — я не обсуждаю цифры. За них отвечают другие. Моя задача — понять, выдержите ли вы дыру. И выдержат ли те, кто с вами.

— А если не выдержат?

Он посмотрел в сторону окна без вида.

— Тогда рынок пополнится ещё одним товаром, — ответил он спокойно. — Но вам этого не предлагали. У вас базовый контракт. Деньги за годы. Без побочных ставок.

Меня передёрнуло.

— Вы отговариваете меня? — спросил я.

— Я вам объясняю, — сказал он. — Решение всегда на вашей стороне. Даже когда вам кажется, что его уже приняли за вас.

Я подумал о счёте, который рос каждый день. О сообщениях от врача: «Нужны дополнительные исследования». О Лике, которая старалась шутить, когда падала с кровати, потому что ей не хватало сил подняться самой.

— Что будет со мной… после? — спросил я. — Когда провал закончится?

— Вы проснётесь в своём теле, — сказал Аркадий. — В том возрасте, который выберем сейчас. С другой усталостью в глазах. Возможно — с новыми морщинами. Возможно — с новыми шрамами. Но вы их не вспомните. Вы будете знать, что они есть, потому что часы на стене и год за окном об этом скажут. И люди вокруг скажут. А вы — нет.

— Нормально ли это? — неожиданно для себя спросил я. — Жить, не помня половину себя?

— Для кого‑то это облегчение, — ответил он. — Для кого‑то — пытка. Никто не знает заранее, кто он. Даже я.

Выбор

Мы молчали. Молчание тянулось, как вязкая нить. Я чувствовал, как где‑то наверху течёт время, обычное, привычное. Там люди опаздывают на работу, ругаются в пробках, смотрят на телефоны в лифте. Здесь же время было другим. Оно будто стояло по стойке «смирно», ожидая, когда его отправят на фронт.

— Можно вопрос? — сказал я наконец.

— Конечно.

— Вы сами… продавали? Своё?

Он посмотрел на меня спокойно.

— Я не помню, — ответил он.

Сначала я решил, что это шутка. Потом понял, что он серьёзен.

— Но вы же… — я замялся. — Вы же должны знать.

— Именно в этом и дело, — сказал он. — Я помню, что какое‑то решение принял. И что однажды проснулся здесь, за этим столом. С контрактом на работу и с ощущением, что где‑то между «до» и «после» есть огромный кусок, который мне не принадлежит. Возможно, я его продал. Возможно, отдал. Возможно, обменял. Но это уже неважно. Я знаю только то, что у меня есть сейчас. Этого достаточно, чтобы жить. И чтобы помогать тем, кто приходит ко мне.

В его голосе не было ни горечи, ни облегчения. Только констатация.

— Вы не жалеете? — спросил я.

— О том, чего не помнишь, сложно жалеть, — заметил он. — Но иногда по ночам я чувствую странную тяжесть. Как будто где‑то рядом ходит человек, который носит моё лицо, но чуть иначе морщит лоб. И иногда мне кажется, что это тот, кто живёт в моих потерянных годах.

Я вздрогнул.

— Вы говорили, это не аренда тела…

— Это не аренда, — подтвердил он. — Но границы не всегда такие чёткие, как их рисуют в инструкциях.

Нас снова накрыла тишина.

— Я подпишу, — сказал я. Слова прозвучали неожиданно твёрдо. — Пятнадцать лет. Из середины. Только…

Я замялся.

— Только что? — мягко подтолкнул он.

— Я хочу знать, — сказал я. — Что будет с тем, кто… купит.

— Это конфиденциально, — ответил он. — Но я могу сказать в общих чертах. Он или она почувствуют, что их жизнь расширилась. Появятся новые реакции, которые раньше были нехарактерны. Новые привычки. Иногда — новые страхи.

— То есть мой страх темноты…

— Может стать чьим‑то, — кивнул он. — Или исчезнуть. Переехать. Эти вещи текучи.

Меня удивило, что меня это тревожит. Как будто страх темноты был чем‑то, что я хотел сохранить за собой.

— Я боюсь не темноты, — сказал я. — Я боюсь проснуться там, где ничего не помню.

— Вы боитесь конца, который не запомните, — аккуратно сформулировал он. — Это часто.

Лика боялась другого. Она боялась, что не успеет. Не успеет вернуться к работе, к своим ученикам, к квартире, где каждое пятно на обоях было историей. Она считала дни в блокноте, как если бы могла договориться с ними, чтобы шли медленнее.

Я подумал: если я отдам эти пятнадцать ей, может быть, она перестанет считать дни. У неё их станет больше. Даже если для меня они станут дырой.

— Ладно, — сказал я тихо. — Как это выглядит? Подписание.

Аркадий вынул откуда‑то из пустоты лист бумаги. Он появился на столе так естественно, будто лежал там всегда, просто я его не замечал. Вверху — мелкий текст, внизу — место для подписи. Буквы плавали перед глазами, как белые рыбки в мутной воде. Я пытался читать, но уставал уже на третьей строке.

— Это стандартный договор, — сказал он. — Можете не торопиться.

— А вы его читали? — спросил я.

Он задумался.

— Возможно, — ответил он. — Но я этого не помню.

Я провёл пальцем по строкам. «Сторона А обязуется…», «Сторона Б предоставляет…». Где‑то мелькнули слова: «частичная амнезия возможна», «косвенные последствия на третьих лицах не компенсируются». Глаза устали.

— Здесь правда нет мелкого шрифта, — сказал Аркадий, заметив, как я щурюсь. — Мелким шрифтом здесь только ваши страхи. Их вы дописываете сами.

Я чуть усмехнулся, хотя было не до смеха.

— Если я передумаю… потом? — спросил я. — Можно ли выкупить свои годы обратно?

— Иногда, — ответил он. — Но это очень дорого. И не всегда возможно. Некоторые годы срастаются с теми, кто их купил, так плотно, что отделить уже нельзя. Как если бы вы пытались отделить цвет от заката.

Я взял ручку. Она была тяжёлой, с холодным стержнем. Как оружие. Или как ключ.

Трещина

Когда я поставил подпись, ничего не произошло. Ни грохота, ни световых вспышек, ни провала. Было только странное ощущение лёгкости в груди, как после долгого вдоха.

Я посмотрел на свою подпись. Она казалась чужой.

— Всё? — спросил я.

— Почти, — сказал Аркадий. — Осталось уточнить границы. С какого возраста вы готовы начать отсчёт?

— С тридцати, — сказал я. — Сейчас мне тридцать два. Пусть… пусть с двадцати семи. Чтобы захватить всё, что связано с Ликой.

Меня вдруг пронзила мысль: а если в этих годах будет и тот день, когда мы с ней поссорились по пустяку, и я ушёл, хлопнув дверью? Я не вспомню, почему потом так долго не мог ей позвонить. В моей памяти всё станет ровным, сглаженным. Лишённым острых углов, из которых растёт настоящее «мы».

— Вы точно хотите так? — спросил он тихо. — Эти годы уже произошли. Вы их помните. Отдать прошлое — не то же, что отдать будущее.

— А есть разница? — спросил я.

— Есть, — сказал он. — Будущее — обещание. Прошлое — опора. Потеряв первое, вы лишаетесь ожиданий. Потеряв второе, — себя.

— У меня нет выбора, — выдавил я.

Он не стал спорить.

— Тогда диапазон с двадцати семи до сорока двух, — произнёс он, как приговаривая что‑то в старом ритуале. — Вы согласны?

Я кивнул.

Он коснулся пальцами моей левой руки. Я почувствовал лёгкий укол в запястье. На коже проступила тонкая серебристая линия, будто меня черкнули острым льдом.

— Метка, — пояснил он. — Чтобы рынок знал, где вы начались и где закончились.

— А если я… — я сглотнул. — Если я умру раньше сорока двух?

— Тогда оставшиеся годы вернутся в общий фонд, — сказал он. — Или достанутся тому, кто с вами связан. Такое иногда бывает. Рынок не любит пустот.

Мне стало не по себе.

— Деньги поступят на ваш счёт в течение часа, — добавил он. — Реквизиты вы указали.

— Я их не указывал, — сказал я автоматически.

— Указали, — он кивнул на договор. — Только не помните. Небольшие провалы начинаются сразу. Это нормально.

Я попытался вспомнить, как писал цифры. Не получилось. Как будто этот момент кто‑то мягко вырезал резинкой.

— Вы можете уйти через главный выход, — сказал Аркадий. — Или немного походить. Некоторые покупают что‑то на вырученные средства… другое.

— Другое? — переспросил я.

— Дополнительные качества, — ответил он. — Терпение, уверенность, забывчивость. Последнее особенно популярно.

— Мне нельзя ничего тратить, — сказал я. — Всё уйдёт в клинику.

Он кивнул уважительно.

— Тогда просто пройдитесь, — предложил он. — Иногда это помогает. Привыкнуть к мысли, что вы стали немного легче. Когда придёт первый настоящий провал, вы, скорее всего, будете уже не здесь.

Я встал. Ноги чуть дрожали, но держали.

— Мы ещё увидимся? — неожиданно спросил я.

— Если вы или кто‑то за вас решит, что этого хочет, — ответил он. — Или если ваш покупатель придёт обсудить, почему его новые годы такие тяжёлые.

Я не понял, это шутка или нет.

Рынок

Я вышел в главный зал. Свет стал ярче, почти белым. Людей, казалось, прибавилось. Я проходил мимо витрин, не вглядываясь. Боялся, что увижу что‑то своё. Или Ликино.

Но взгляд всё равно цеплялся за детали. За старика, который держал в руках шкатулку с надписью «СМЕХ (ЧУЖОЙ)» и улыбался беззубым ртом. За девушку у витрины «СОН БЕЗ СНОВ», которая пыталась торговаться, повышая голос, но её никто не слушал.

В одном из рядов я замедлил шаг. Здесь витрины были пустыми. Только на полках лежали узкие свёртки, перевязанные тонкой красной нитью. Без табличек.

— Это что? — спросил я у ближайшего продавца. Женщина с заострёнными чертами лица и почти прозрачными глазами подняла на меня взгляд.

— Неиспользованные годы, — ответила она. — Те, что кому‑то были даны, но их не прожили.

— Как так? — не понял я.

— Отложили, — пожала она плечами. — Ждали подходящего момента. Ждали, когда закончатся дела. Ждали, пока станут свободнее, богаче, смелее. И не дождались. Эти годы лежали в стороне, как платье, которое берегут для особого случая. А потом всё закончилось.

Я посмотрел на свёртки. Они казались лёгкими. Но на каждом едва заметно дрожала красная нить, как если бы внутри билось что‑то живое.

— Их можно купить? — спросил я.

— Можно, — кивнула она. — Но они капризные. Не всегда приживаются.

Я вдруг подумал: а вдруг мои проданные годы тоже станут такими когда‑нибудь? Если тот, кто их купит, решит, что ему некогда жить моё «сейчас», отложит на потом, на «когда‑нибудь». И потом уйдёт, так и не распаковав посылку.

Мне стало почти физически больно от этой мысли. Как будто я сдавал в ломбард не просто время, а возможность, которую кто‑то может даже не открыть.

Я отвернулся и пошёл дальше.

В конце ряда я увидел небольшую витрину без покупателей. Внутри — одна‑единственная стеклянная сфера. Она была прозрачна, как капля воды. На табличке было написано: «ОДИН ДЕНЬ, КОТОРЫЙ ВЫ ПОМНИТЕ».

— Что это? — спросил я у пустоты. Но пустота ответила.

— Это — якорь, — прозвучал голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял невысокий мужчина с седой бородой и глазами, которые казались слишком молодыми для его лица.

— Хотите посмотреть? — спросил он.

— Это продаётся? — Я почувствовал, как что‑то внутри тянется к сфере, как к магниту.

— Всё продаётся, — уклончиво ответил он. — Но это не для всех. Этот день — один из тех, что вы никогда не забудете. Даже если продадите все остальные. Его можно закрепить, чтобы он остался с вами, как бы ни перекраивалась ваша линейка.

— А откуда вы знаете, какой день… мой? — спросил я.

— Рынок знает, — спокойно сказал он. — Он хранит всё, что кто‑то когда‑то был готов отдать. И то, что едва не отдал. Иногда сохраняет на всякий случай.

Я всмотрелся в сферу. Сначала видел только отражение своего лица — бледного, с кругами под глазами. Потом в глубине начали проявляться смутные тени. Зелёный свет. Смех. Запах свежей краски. Голос Лики.

Я понял. Это был тот день, когда мы переехали в нашу общую квартиру. Небольшую, с облупившейся ванной и балконом, который заклинивало. Мы таскали коробки, спорили, куда поставить старый её комод, смеялись, когда обои отвалились прямо у нас над головой.

— Но я и так его помню, — сказал я глухо.

— Пока, — заметил он. — Но если вы отдаёте годы, в которых этот день живёт, он тоже может уйти. Вы можете купить его назад. Застолбить. Тогда вы будете помнить хотя бы его. Как доказательство, что всё было.

— Сколько это стоит? — спросил я.

Он назвал сумму. Небольшую. Но всё, что не уходило в клинику, казалось сейчас преступлением.

— Я не могу, — выдохнул я.

— Понимаю, — кивнул он. — Но тогда надеюсь, что ваш покупатель будет к вам милосерден.

— В смысле? — не понял я.

— Иногда они возвращают дни, — сказал он. — По доброй воле. Или просто потому, что они им не подходят.

Я оторвал взгляд от сферы. Мне стало страшно. Я вдруг ясно ощутил: всё, что происходит сейчас, тоже может превратиться в такой же товар. В сферу на чьей‑то витрине. «ДЕНЬ, КОТОРЫЙ КТО‑ТО ПРОЖИЛ И ЗАБЫЛ».

Я пошёл к выходу. Не оглядываясь.

Выход

Главный выход оказался обычной дверью. Деревянной, со стёртой ручкой. Никаких табличек. Я толкнул её, и на меня пахнуло холодным воздухом.

Я вышел на улицу.

Был тот же март. То же серое небо. Те же прохожие, спешащие по делам. Только я был другим. Где‑то в глубине сознания полезли вопросы: «А сколько сейчас времени?», «Сколько я был там?», «Не опоздал ли я куда‑то?». Но ответы приходили странно медленно, словно пробираясь через вату.

Телефон завибрировал в кармане. Сообщение из банка: «Зачисление средств…». Цифры были правильными. Достаточными.

Я стоял на тротуаре и смотрел на них, как на код, который должен был открыть дверь. Но дверь пока не открывалась. Нужно было пойти в клинику, поговорить с врачом, подписать ещё сотню бумажек. Позвонить Лике.

Я набрал её номер. Гудки тянулись долго. Наконец она ответила.

— Ты где? — голос её был хриплым, но живым.

— Я… по делам, — сказал я. — Всё почти готово. Я скоро приеду.

— Как там март? — спросила она вдруг. — Я забыла, как он выглядит.

Я посмотрел на серое небо, на лужи у обочины.

— Сырой, — ответил я. — И немного пахнет весной.

— Запомни для меня, — сказала она. — Потом расскажешь.

Я молчал.

— Ты же приедешь? — спросила она после паузы.

— Приеду, — сказал я. — Обещаю.

Я убрал телефон и посмотрел на свою левую руку. Серебристая линия на запястье стала чуть ярче. Или мне показалось.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Город жил своей жизнью. Машины сигналили, дети кричали у школы, где‑то лаяла собака. Всё это казалось чуть отодвинутым, как кино, которое крутят на фоне.

Я вдруг понял, что не помню, как сюда пришёл. Я помнил арку. Помнил, как стоял перед ней, сжимая в кармане бумажку от Марьяны. Помнил свой страх. Но не помнил, откуда я шёл. Из дома? Из клиники? С работы?

Мелькнула мысль: «Вот и первая трещина». Я потрогал запястье. Линия была тёплой.

Я повернул к метро. Нужно было торопиться.

Тот день

Через неделю Лике сделали операцию. Врачи говорили аккуратными фразами, будто ходили по тонкому льду. «Динамика нестабильная», «Нужно ещё понаблюдать», «Гарантий никто дать не может». Но все они смотрели на меня чуть иначе, чем раньше. С уважением. С каким‑то тихим изумлением, словно я сделал то, чего от меня не ждали.

Я не рассказывал ей про рынок. Сказал, что взял кредит, что нашёл инвестора, который верит в мой «проект». Она смеялась, но в этом смехе было облегчение.

Иногда, когда она засыпала, я сидел у её кровати и пытался представить те пятнадцать лет, которые теперь мне не принадлежали. Я видел отрывками: голубые шторы в нашей комнате, поездку к её родителям, ссоры из‑за мелочей, тихие вечера с чаем и книгами. Я не знал, действительно ли всё это было или я просто заполняю пустые клетки воображением.

— О чём ты? — спрашивала она, когда открывала глаза.

— О том, как мы отсюда выйдем, — говорил я. — И пойдём гулять. В марте.

— В марте будет ещё далеко, — отвечала она. — Скорее в мае. Но ладно. Пусть будет март.

Иногда мне казалось, что провалы уже начались. Я выходил из палаты и вдруг не мог вспомнить, шёл ли я сюда один или с кем‑то. Я находил в телефоне фотографии, на которых мы смеёмся на чьём‑то дне рождения, а я не помнил ни этого дня, ни этого человека. Я списывал всё на усталость.

Однажды ночью мне приснилось, что я иду по тому же рынку. Только теперь я — покупатель. Я останавливаюсь у витрины с надписью «ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, УКОРОЧЕННЫЕ». Внутри — узкий, длинный свёрток, перевязанный красной нитью. Продавец говорит: «Хорошие годы. Честные. С болью, но без предательства». Я спрашиваю: «Чьи?». Он пожимает плечами: «Кого‑то, кто очень торопился». Я смеюсь и говорю: «Берём». Просыпаюсь в холодном поту.

Я не рассказывал никому про этот сон.

Твист

Год спустя мы действительно гуляли в марте. Возле больницы, по кругу, чтобы не уходить далеко. Лика всё ещё быстро уставала, но в глазах у неё появилось то самое упрямое сияние, из‑за которого я когда‑то в неё влюбился.

— Запах помнишь? — спросила она, вдыхая холодный воздух.

— Как будто снег ещё здесь, но его уже нет, — ответил я. — И как будто всё только начинается.

— Запомни, — сказала она. — На всякий случай.

Я кивнул.

Вечером, уже дома, когда она уснула на диване, я вышел на балкон. Курить мне нельзя, но привычка осталась в руках: пальцы искали сигарету, которой не было.

Телефон завибрировал. Сообщение с неизвестного номера: «Напоминание: завершение контракта через 24 часа. Рекомендуем подготовиться». Ни подписи, ни объяснений.

Я долго смотрел на экран. Потом на свою руку. Серебристая линия на запястье стала ярче и толще, превратившись почти в браслет.

— Ты идёшь спать? — послышался из комнаты сонный голос Лики.

— Сейчас, — ответил я. — Ещё минуту.

Я прислонился лбом к холодному стеклу. Пятнадцать лет. Я думал, что у меня есть время привыкнуть к мысли, что они исчезнут. Но каждый раз, когда я пытался представить тот самый провал, сознание отступало, как от слишком яркого света.

На следующее утро я проснулся раньше будильника. Лика ещё спала. Я смотрел на её лицо и пытался вырезать его в памяти так, чтобы никакая сделка не смогла стереть.

— Я люблю тебя, — прошептал я. Не знаю, слышала ли она.

День тянулся странно. Я делал обычные вещи: варил кашу, мыл посуду, отвечал на рабочие письма. Каждое действие казалось чуть замедленным. Как если бы мир ждал, когда кто‑то нажмёт на кнопку «перемотка».

К вечеру голова загудела. В висках стучало. Я сел на край кровати и закрыл глаза.

…И когда открыл, комната была другой.

Шторы — другого цвета. На стене — новые фотографии. На столе — незнакомый мне ноутбук. В зеркале — моё лицо, но старше. Морщины глубже, волосы короче, в глазах — усталость, которую я не знал.

Я встал. Ноги были непривычно тяжёлыми. Кровать рядом была застелена, но пустой.

— Лика? — позвал я.

Тишина.

Я прошёл на кухню. На холодильнике — магнитики из городов, в которых я, как мне казалось, никогда не был. На столе — кружка с засохшим чаем. На спинке стула — её халат. Тот самый, с рисунком лимонов.

Её не было.

Сердце ударилось о рёбра, как птица о стекло.

Я бросился к телефону. Открыл контакты. «Лика» была. Я нажал вызов. Гудки. Один, второй, третий. Автоответчик: «Этот номер не обслуживается».

Я побежал по квартире, словно она могла прятаться за шкафом или под столом. В ванной — её щётка, аккуратно поставленная в стакан. На полке — её крем. На прикроватной тумбочке — книга, раскрытая лицом вниз. Всё говорило о том, что она была здесь. Совсем недавно.

Но я не помнил ни одного дня из этих пятнадцати лет.

Я сел на пол в коридоре. Дышать стало трудно. В голове крутилась одна мысль: «Это уже произошло. Провал уже случился. Я вошёл в него и вышел, даже не заметив».

Я попытался вспомнить, как мы справляли её выписку из клиники. Куда ездили летом. О чём спорили. Что ели на ужин позавчера. Но вместо ответов была только чёрная гладь.

И в этой глади, как единственный островок, стоял тот день, когда мы переезжали в нашу первую квартиру. Зелёный свет, запах краски, смех. Я помнил его отчётливо, до мелочей. Как если бы кто‑то закрепил его булавками у меня в мозгу.

Я вдруг понял.

Кто‑то купил мои годы.

И кто‑то из них — или он, или она — решил вернуть мне один день. Тот, который я бы сам, может быть, выбрал. Или тот, который больше подходил покупателю. Я не знал.

В дверь позвонили.

Я поднялся, пошатываясь, и пошёл открывать. За дверью стоял Аркадий. В том же тёмном сюртуке. Только глаза его были чуть глубже, чем я помнил.

— Здравствуй, — сказал он просто.

— Что… что произошло? — спросил я. Голос сорвался.

— Контракт завершился, — ответил он. — Ты вернулся в свою линию.

— А Лика? — спросил я. Это имя было единственным, что держало меня на поверхности.

Он посмотрел в сторону, как тогда, в комнате без вида.

— Она умерла три года назад, — сказал он. — От осложнений. Вы были рядом. Ты держал её за руку. Ты много говорил. Она много смеялась. Вы успели больше, чем думали.

Я почувствовал, как пол под ногами пошёл волной.

— Я… был рядом? — повторил я. — Я её держал за руку?

— Да, — кивнул он. — Но ты этого не помнишь. Эти годы… — он чуть пожал плечами. — Они были в собственности другого человека. Точнее, не совсем человека. Но это сейчас неважно.

Я вцепился пальцами в косяк двери.

— Зачем ты мне это говоришь? — прошептал я. — Ты мог соврать. Сказать, что всё только начало налаживаться. Что… что впереди ещё что‑то.

— Потому что ты спросил, — ответил он. — И потому что есть ещё один момент, о котором тебя не предупредили. Не намеренно. Просто тогда мы ещё не знали.

Я молчал.

— Твой покупатель вернул тебе один день, — продолжил он. — Это редкость. Обычно возвращают минуты, в лучшем случае — часы. Он отдал тебе целый день. Тот, что ты видел в витрине. С переездом. С краской. С её смехом.

— Почему? — спросил я. — Зачем ему это?

— Потому что ему он оказался не нужен, — сказал он. — И потому что для него этот день стал… лишним. Слишком счастливым.

Я выдохнул, как от удара.

— Кем он был? — спросил я. — Мой покупатель.

Аркадий улыбнулся уголками губ, грустно.

— Ты, — сказал он. — Вернее, та твоя версия, что когда‑то тоже пришла на рынок. Только с другой стороны. Он купил твои годы, потому что считал, что сможет прожить их лучше. Не так, как ты. Без сомнений, без промедлений, без жалости к себе. Он думал, что спасёт вас обоих.

— Но… — слова застряли в горле. — Но ведь это был я.

— Ты и не ты, — сказал он. — Рынок устроен так, что иногда один и тот же человек становится и продавцом, и покупателем. Мы думали, это исключение. Но это случается всё чаще. Люди всё чаще хотят прожить свою жизнь иначе и всё меньше готовы принимать, что менять её придётся самим.

Я сел прямо на пол, не доходя до стула. Руки тряслись.

— Значит… — я с трудом подбирал слова. — Значит, пока я думал, что отдаю свои годы, кто‑то — я же — покупал их с другой стороны? Чтобы прожить вместо меня?

— Чтобы попробовать, — уточнил он. — И он попробовал. Был с Ликой до конца. Говорил за тебя те слова, на которые ты тогда не решился бы. Плакал так, как ты не позволял себе. Он прожил это… максимально полно. И в конце понял, что не может забрать у тебя совсем всё. Оставить тебя только с провалом и констатацией «она умерла». Поэтому вернул один день. Тот, что показался ему наименее нужным ему самому. День переезда. Для него это была просто логистика. Для тебя — якорь.

Я закрыл лицо руками.

В голове гулко билось: «Это сделал я. Я же». Я отдал свои годы, чтобы спасти Лику, и одновременно забрал их у себя, чтобы прожить их так, как считал правильным. Я доверил себе и предал себя в одном и том же движении.

— Почему ты мне всё это рассказываешь? — спросил я сквозь пальцы.

— Потому что теперь ты стоишь перед выбором, — сказал он. — Рынок не любит незавершённости. Ты можешь оставить всё как есть: жить дальше с одним днём, который помнишь, и знанием, что где‑то был другой ты, который прожил остальное. А можешь…

— Могу что? — переспросил я.

— Можешь купить эти годы обратно, — тихо сказал он. — Не полностью. Часть. Воспоминания. Без чувств. Только факты. Как хронику. Это больно. Но, возможно, ты сочтёшь это честным по отношению к себе и к ней.

— А по отношению к нему? — вырвалось у меня. — К тому… ко мне, который всё это прожил?

Аркадий посмотрел на меня пристально.

— Он уже сделал выбор, — ответил он. — Отдал тебе день. И согласился на то, что остальное для тебя останется чёрным пятном. Но рынок иногда меняет правила, когда чувствует, что сделка вышла слишком односторонней.

Я сидел и думал. Мысли были вязкими, как мёд. Внутри полз страх — не такой, как раньше, когда я боялся провала. Теперь я боялся заполнения. Боялся узнать, как именно мы прожили эти годы. Боялся увидеть её смерть не в описании чужими словами, а изнутри.

— Если я соглашусь, — спросил я, — я всё вспомню? Всё почувствую?

— Нет, — покачал он головой. — Ты получишь сухую плёнку. «Мы пошли туда, сделали то, сказали это». Обрезанную по краям. Без той интенсивности, с которой он жил. Но иногда и этого достаточно, чтобы перестать чувствовать себя призраком в собственной жизни.

— А если не соглашусь? — спросил я.

— Тогда ты останешься тем, кто ты есть сейчас, — ответил он. — Человеком с одним днём, который помнит, что любил. И с пятнадцатью годами, которые знает только по слухам.

Я вдруг ясно увидел: как бы я ни решил, это будет мой выбор. Впервые за долгое время — действительно мой, не проданный и не купленный.

— Сколько это будет стоить? — спросил я.

Аркадий улыбнулся едва заметно.

— Остаток, — сказал он. — Все твои неиспользованные годы. Те самые, что лежат на полке, перевязанные красной нитью, потому что ты всё откладывал. «Потом займусь собой, потом поеду к морю, потом поменяю работу». Рынок готов обменять их на хронику прожитого. На знание вместо возможности.

Я представил ту витрину с нераспакованными свёртками. Представил, как продавец берёт один, читает на невидимой бирке моё имя и относит на задний склад.

— То есть, — медленно произнёс я, — я могу либо прожить остаток, ничего не помня о том, как мы доживали её годы. Либо узнать, как это было, но лишиться шанса на что‑то новое?

— Да, — кивнул он. — В грубом приближении — так.

Мы молчали. Я слышал, как в квартире тикают часы. Как за стеной кто‑то включает воду. Как вдалеке проезжает машина. Мир продолжал жить, не подозревая, что где‑то в коридоре один человек решает, что ему важнее: правда о прошлом или надежда на будущее.

— А если я откажусь и просто… — я сглотнул. — Просто постараюсь жить дальше. Найти в этих остатках смысл. Может быть, кого‑то ещё полюбить. Не зная, как именно я любил её в конце.

— Это тоже путь, — сказал он. — И он не хуже других. Но знаешь, что интересно?

— Что? — спросил я.

— Ты уже один раз выбрал не в пользу себя, — напомнил он мягко. — Продал годы, чтобы дать ей шанс. Теперь рынок предлагает тебе впервые выбрать себя. Не её, не того тебя, который жил вместо, а себя нынешнего. Вопрос в том, что для тебя сейчас значит «себя» — память или возможность.

Я закрыл глаза.

Перед внутренним взором вспыхнул тот день. Зелёный свет. Запах краски. Её смех. То, как она, измазав щёку белой полосой, говорит: «Запомни это. Мало ли». Тогда я отмахнулся. Теперь понял.

— Я… — начал я и сам удивился, насколько спокойно прозвучал мой голос. — Я не буду выкупать годы.

Аркадий не удивился. Только кивнул, будто ждал именно этого.

— Я не хочу смотреть на нашу жизнь, как на хронику, — продолжил я. — Если я не чувствовал этого тогда, не хочу примерять сейчас. Мне хватит того, что я знаю: я был рядом. Что бы там ни значило это слово. И одного дня, который я помню. Лучше один живой день, чем пятнадцать мёртвых.

Я открыл глаза. Внутри было пусто и странно светло.

— Ты уверен? — тихо спросил он.

— Нет, — честно ответил я. — Но, кажется, впервые это и есть правильный ответ.

Он улыбнулся. Настояще, не уголками.

— Тогда у нас остаётся незавершённый вопрос, — сказал он. — Куда деть твои неиспользованные годы.

— Оставь их кому‑нибудь, — пожал я плечами. — Тем, кто придёт после. Или тому, кто слишком боится сделать первый шаг.

— Ты уверен, что хочешь отдать их просто так? — спросил он.

Я посмотрел на свою руку. Серебряная линия на запястье начала бледнеть.

— Я уже привык отдавать, — сказал я. — Но, возможно, кому‑то они станут началом. Хотя бы одному человеку они достанутся не как товар, а как подарок.

Аркадий кивнул.

— Тогда так и будет, — сказал он. — Рынок запомнит твой жест.

— А я? — спросил я. — Я запомню?

Он задумался на долю секунды.

— Этот разговор — последнее, что связывает тебя с рынком, — ответил он. — Когда я уйду, память начнёт стираться. Останутся только ощущения. Возможно, иногда ты будешь видеть во сне лавки, витрины, свёртки. Но не будешь знать, что это такое. И, может быть, однажды пройдёшь мимо арки и не поднимешь глаза на табличку без названия.

— И это будет хорошо? — спросил я.

— Это будет, — сказал он. — А хорошо или плохо — решишь сам. Даже если забудешь, откуда растут эти решения.

Он повернулся к двери.

— Подожди, — остановил я его. — А ты… ты помнишь, как продал свои годы?

Он пошевелил пальцами, будто что‑то нащупывал в воздухе.

— Нет, — ответил он. — Но иногда, когда к нам приходит кто‑то вроде тебя, мне кажется, что это было не зря.

Он ушёл, не закрыв дверь до конца. Я сидел на полу и слушал, как стирается шум его шагов по лестнице. Потом поднялся, подошёл к окну. За ним был тот же город. Те же дома. Тот же март, только с другим номером года.

Я посмотрел на свою руку. Серебристой линии не было. Кожа была чистой.

И только где‑то глубоко внутри, в том месте, где хранятся запахи детства и первые страхи, я почувствовал лёгкое дрожание. Как от сферы на витрине, которая узнала, что её заметили.

Я вдруг ясно понял: весь этот день — от звонка в дверь до моего решения — тоже может стать товаром. Кто‑то когда‑нибудь будет держать его в руках, смотреть, как в глубине вспыхивает зелёный свет, слышать обрывки слов: «один живой день лучше пятнадцати мёртвых». И решать — купить или пройти мимо.

Но это уже будет не моя забота.

Моя — выйти на улицу, вдохнуть сырой мартовский воздух и попробовать жить дальше с одним днём, который я помню, и множеством тех, о которых никогда не узнаю. С мыслью о том, что где‑то там, на полках рынка, мои неиспользованные годы могут стать чьим‑то первым шагом.

Я надел куртку, открыл дверь и вышел. На лестничной клетке пахло пылью и чужими ужинами. Снизу доносился детский смех.

Я спустился, открыл входную дверь и шагнул в март.