Когда я впервые увидел дом рода Вересовых, меня поразила не его величина. И не колонны у входа, хотя они были, как в учебниках по архитектуре. Меня задела за живое тишина, которая стояла вокруг. Такая тишина обычно бывает в музеях, где смотрители не следят за экспонатами, а стерегут собственную усталость.

Я остановился у калитки и на мгновение пожалел, что взял это дело. В последнее время мне становилось всё труднее выходить из офиса. В делах, где нужно было искать людей, сопоставлять факты, я чувствовал себя уверенно. Но там, где приходилось входить в чужие дома, я всегда встречал не только клиентов, но и их тени.

Калитка была открыта. Я толкнул её, и ржавая петля издала звук, как будто зевнула. По гравию двора прошелся ветер, поднял облачко мелкой пыли и тут же его уронил. В окне второго этажа мелькнула чья-то фигура и исчезла, словно спохватившись, что не вовремя.

Меня ждали.

Дверь открыл старый мужчина в идеально выглаженном костюме. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, слишком долго проживших рядом с чужими секретами: ровное, сдержанное, будто вырезанное из дерева.

— Частный детектив Корин? — спросил он, слегка наклонив голову.

— Да. — Я кивнул и машинально проверил, застегнута ли сумка с документами.

— Прошу, — он отступил в сторону. — Я — Павел Андреевич, управляющий домом.

Я переступил порог. В нос ударил запах — смесь старой полировки, бумаги и того особого холода, который живёт только в домах, переживших несколько поколений. Пол под ногами чуть скрипнул, но так, будто это было частью установленного ритуала приветствия.

— Барыня ждёт вас в кабинете, — сказал Павел Андреевич. — Если позволите.

Мы шли по широкому коридору. На стенах висели портреты. Люди с серьёзными лицами смотрели сквозь меня, как будто прикидывали, на какое место меня вписать в их длинную и упрямую историю.

Я поймал себя на том, что специально не задерживаю взгляд ни на одном лице. Старая привычка — не врастать в чужие стены.

В кабинете было светло. На большом дубовом столе лежали аккуратные стопки бумаг, слева — тяжелая лампа с зелёным абажуром, справа — фарфоровая статуэтка девушки с книгой. У окна стояла женщина лет семидесяти. Плечи прямые, руки сложены на подоконнике. Она смотрела в сад, и в её позе было больше сосредоточенности, чем в большинстве моих клиентов за всё время практики.

— Проходите, — не оборачиваясь, сказала она. Голос был низкий, немного хриплый. — Сядьте, где вам удобно.

Я выбрал стул напротив стола. Она повернулась. Лицо тщательнее, чем следовало, оберегала маска спокойствия. Её глаза были светлыми, неожиданно живыми для возраста, и внимательными, словно она уже привыкла в каждом ищущем её взгляда видеть угрозу.

— Я — Александра Сергеевна Вересова, — сказала она. — Вы уже знаете, зачем я вас пригласила?

— В общих чертах. Серия краж в доме. Ничего не найдено, полиция развела руками.

Она усмехнулась, но без радости.

— Полиция… Полиция видит только то, что умещается в протокол. А у нас тут, — она обвела взглядом шкафы, — слишком много того, что между строк.

Я кивнул. Меня интересовали детали.

— Расскажите, пожалуйста, по порядку. Что именно пропадает?

Она медленно обошла стол и села в кресло напротив. Наклонилась вперёд, положив ладони на подлокотники, словно собиралась с силами.

— Это началось полгода назад, — сказала она. — Сначала исчезли несколько писем моего деда. Старые, пожёлтые, связанные бечёвкой. Я подумала, что их кто-то переложил. Но потом стали пропадать другие вещи. Документы. Записки. Фотографии. Даже детские рисунки.

— Только бумага? — уточнил я.

— Почти. — Она чуть сжала губы. — Один раз исчез старый медальон. Но в нём была миниатюра — портрет. И я поймала себя на том, что думаю не о золоте, а о том, что больше не помню, как именно там было написано имя.

Я отметил это про себя.

— Деньги? Ювелирные украшения, ценности? — спросил я.

— Все на месте. — Она посмотрела на меня с легким раздражением. — Можете проверить. Сейф, шкатулки. Воры не интересуются тем, что обычно крадут.

Я почувствовал, как внутри что-то откликается. Истории, где пропадают лишь воспоминания, всегда заканчиваются не тем, чем обещают в начале.

— Кто живёт в доме? — спросил я, хотя список уже был в досье.

— Я. — Александра Сергеевна подняла палец, отсчитывая. — Мой внук Илья. Его жена, Марина. Их дочь, Аня. И ещё… — она чуть поморщилась, — мой племянник, Глеб. Он вернулся к нам после… после смерти брата.

Она запнулась на мгновение, но быстро вернула голосу прежнюю ровность.

— Плюс обслуживающий персонал, — добавила она. — Павел Андреевич, вы его видели. Домработница, повариха, садовник. Никто из них не менялся годами.

— У всех алиби? — Я произнес это почти автоматически, больше для того, чтобы проверить её реакцию.

— Они все под подозрением, господин Корин. — В её голосе мелькнула усталость. — Как и моя семья. Но я смотрю на этих людей каждый день. И если кто-то из них вор, то он забирает не вещи, а право помнить. Это… изощрённо, вам не кажется?

Мне казалось. Но не я здесь был тем, кому разрешалось делать выводы вслух.

— Вы говорили, что полиция уже работала с делом, — напомнил я. — К какому выводу они пришли?

— К ничтожному. — Она криво улыбнулась. — Что, возможно, я сама всё теряю. Возраст, знаете ли. Доверили психиатру, тот задал несколько вежливых вопросов и посоветовал отдыхать, поменьше тревожиться.

Она посмотрела на меня в упор.

— Я многое забываю, господин Корин. — Голос её стал тише. — Но я ещё помню, что именно у меня пытаются украсть.

Мы замолчали. Я почувствовал, как в груди поднимается знакомое щемящее чувство: где-то рядом с историей клиента всегда живёт моя собственная, чуть-чуть похожая, но не та же. Я подумал об отцовских бумагах, которые так и не разобрал после его смерти.

— Покажите мне место последней кражи, — сказал я.

Она поднялась и указала на дверцу шкафа, встроенного в стену. Малозаметный, старый. Замок потемнел, на металле были вмятины, как морщины.

— Здесь хранились письма моего отца, — сказала она. — Я читала их всю жизнь. В юности, в зрелые годы… — Она обвела рукой пространство, как будто вспоминая, где именно стояла в разные годы. — Месяц назад я достала одну связку. А через два дня вернулась за другой — и обнаружила, что половины нет.

— Какой половины?

— Писем с 1963 по 1970 годы. — Она произнесла эти цифры так, будто за каждой стояло больше, чем просто временной отрезок. — Мне пришлось перебирать память, чтобы убедиться… Я помню некоторые фразы. Помню упоминание одного имени. Но чем больше я пытаюсь восстановить, тем сильнее всё распадается.

Я присел к шкафу. Замок не был взломан. Следы царапин были старыми, неряшливыми, явно не свежими. Деревянная рамка вокруг чуть шаталась — признак многолетнего пользования.

— Кто, кроме вас, знал, что здесь хранятся письма? — спросил я.

— Все, кто вырос в этом доме, — ответила она сразу. — Для нас это всегда был не просто шкаф, а… Маленький портал к дедам и отцам, если хотите.

Я кивнул, хотя слово «портал» меня задело. Мне всегда казалось, что такие места в доме — тоже жертвы, когда в него приходит беда.

Мы прошлись по комнатам. Я слушал рассказы о каждой пропаже. Где-то исчезали старые фотографии из альбома. Где-то — тетрадь с заметками прадеда о хозяйстве. В кабинете Ильи пропала тонкая папка с вырезками из газет времён, когда фамилия Вересовых что-то значила в деловых кругах. А в комнате Марины исчезли письма её матери — единственное, что связывало её прежнюю жизнь с нынешней.

— Как они объяснили это? — спросил я, когда мы остановились у окна на лестничной площадке.

— Молча, — сказала Александра Сергеевна. — Но я вижу, что они злые. Каждый подозревает другого. Уже месяц в доме все разговаривают вполголоса.

Мне таких домов попадалось немало. Тишина там становилась оружием.

— Вы хотите, чтобы я нашёл вора, — медленно произнёс я. — Или причину, по которой всё это происходит?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, как будто не ожидала такого вопроса.

— Это одно и то же, не так ли?

Я не ответил. Потому что знал: иногда причина живёт не в том, кто забрал, а в том, у кого забрали. Но этого вслух не говорят на первой встрече.

Мы договорились, что я останусь в доме на несколько дней. Для расследования, конечно. Но я понимал, что важнее всего — почувствовать его ритм. Узнать, в какие часы здесь вспоминают, а в какие — делают вид, что прошлого не было.

1. Дом, который не хотел помнить

Мне выделили комнату на втором этаже. Небольшую, с узкой кроватью и письменным столом. В комнате пахло нафталином и чем-то ещё — возможно, давно не читанными книгами.

Я разложил на столе блокнот, диктофон, папку с делом. Открыл окно. Внизу тянулся сад с заросшими дорожками. Вдали виднелся пруд, вода в котором казалась почти чёрной.

Первое, что я всегда делал в таких местах, — прислушивался к звукам. Дом жил собственной жизнью: где-то скрипнула дверь, где-то звякнула посуда. Чьи-то шаги прошли по коридору и затихли. За стеной что-то шепнуло — возможно, радио или телевизор.

Я сел за стол и открыл блокнот.

«Вересовы. Серия краж. Объект — не ценности, а носители памяти», — написал я.

Ниже аккуратно вывел: «Мотив?» и долго смотрел на этот вопрос. Мотив — это чаще всего то, о чём человек боится сказать даже самому себе. Деньги, власть, ревность — всё это только оболочка. Но когда предметом кражи становится прошлое, мотив всегда гораздо сложнее.

Кто-то хотел стереть часть истории рода. Но зачем? Чтобы скрыть позор? Чтобы вычеркнуть одного человека? Или, наоборот, чтобы освободиться от тяжести?

Я провёл линию и занёс в блокнот имена: Александра, Илья, Марина, Аня, Глеб. Рядом оставил по два-три пустых сантиметра — для заметок, для мелких наблюдений, для тех случайных фраз, которые вдруг оказываются важнее всех фактов.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я.

На пороге стоял молодой мужчина лет тридцати двух-трёх. Высокий, в простом свитере и тёмных джинсах. Волосы чуть растрёпаны, будто он часто проводит по ним рукой в раздумье.

— Вы, наверное, детектив, — сказал он. — Я — Илья.

Я предложил ему стул. Он сел осторожно, словно опасаясь что-то задеть.

— Бабушка сказала, что вы будете… расследовать, — он усмехнулся, но больше для себя. — Хотел познакомиться. И сразу сказать: я не верю в воришек из ниоткуда.

— А во что вы верите? — спросил я.

Он посмотрел в сторону окна.

— В усталость. — Он говорил медленно, стараясь подбирать слова. — В то, что прошлое иногда само уходит. Потому что мы больше не можем его выдерживать.

Я отметил это про себя. Обычно люди в таких домах цепляются за прошлое, как за единственное оправдание своего настоящего. Илья, похоже, был исключением.

— Вас беспокоят пропажи? — уточнил я.

Он сделал короткий вдох.

— Меня беспокоит бабушка, — сказал он. — Для неё все эти письма — как кость, застрявшая в горле. Она ими живёт. Я видел, как она часами сидит над старой бумагой. Её понимание себя — в этих строчках. И теперь кто-то вынимает страницы. Это похоже на… медленное удушье.

Я прислушался к его голосу. Там была настоящая тревога, но и что-то ещё, более тонкое. Возможно, усталость от чужой памяти, в которой ему приходилось жить.

— Вы думаете, кражи выдуманы? — спросил я.

— Нет, — он покачал головой. — Я видел пустые места в альбомах. Видел, как мама Марины плакала по телефону, когда узнала, что её письма исчезли. Всё это происходит. Я просто… — он замолчал, подыскивая слова. — Я не уверен, что за этим стоит только чья-то злость. Может быть, это ещё и чей-то страх.

Я вспомнил, как сам в юности спрятал от отца его военный альбом, чтобы не видеть, как он снова и снова пережёвывает одни и те же истории. Тогда мне казалось, что я делаю ему одолжение. Себе — точно. Но отец так и не нашёл альбом. А я так и не решился вернуть его на место.

— Вы подозреваете кого-то конкретного? — спросил я, чтобы не застрять в своих мыслях.

Илья замялся.

— Понимаете, — он наконец произнёс, — в таких домах каждый подозревает каждого. Даже себя. Особенно себя.

Эта фраза отметилась во мне, как камень на дороге, о который непременно споткнёшься еще не раз.

После него заходили и другие. Марина — настороженная, чуть холодная, с идеальной осанкой и руками, вечно занятыми делом: то поправить браслет, то пригладить невидимую складку на юбке. Она мало говорила о себе и много — о дочери.

— Аня плохо спит, — сказала она. — С тех пор как начались все эти странности. Ей кажется, что кто-то шуршит по ночам в коридоре. Она боится выходить из комнаты. Я не могу ей доказать, что ей только кажется. Потому что мне самой уже не всё кажется.

Глеб появился на пороге моего кабинета ближе к вечеру. Он был лет сорока, с уставшими глазами и какой-то неровной походкой. На нём висела куртка, будто не по размеру.

— Вы здесь из-за бумаг, — сказал он без приветствия. — Забавно, сколько шума из-за нескольких листков бумаги.

— Для кого-то несколько листков — это целая жизнь, — заметил я.

Он посмотрел на меня с неожиданной внимательностью.

— А вы, значит, из тех, кто в это верит? — Он усмехнулся. — Ничего. Скоро увидите, что в этом доме жизнь — это не то, что написано. А то, что утаено.

Он ушёл, оставив после себя запах дешёвых сигарет и лёгкое ощущение, что поговорили мы не обо всём, о чём могли.

2. Ночные шаги

В первую ночь я почти не спал. Слышал, как дом дышит. Каждый звук казался сообщением. Где-то хлопнула дверь, кто-то прошёл по коридору. Часы в гостиной отбивали полночь, потом час, потом два.

В три я встал, накинул куртку и вышел в коридор. Там было темно. Я нащупал выключатель, но решил не включать свет: детективу полезнее видеть дом таким, каким его видит тот, кто крадётся по ночам.

Я шёл медленно, стараясь не скрипнуть половицами. Возле лестницы остановился. Внизу в гостиной горел слабый свет. Кто-то не выключил торшер или…

Я спустился на цыпочках. В проёме гостиной увидел фигуру. Невысокую, тонкую. Девочка сидела на полу и перебирала какие-то бумажки.

— Аня, — сказал я негромко.

Она вздрогнула, но не закричала. Подняла на меня глаза.

— Я не украла, — сказала она сразу. — Я только смотрю.

Перед ней на полу лежали вырезки из газет. Старые, с пожелтевшими краями. На одной из них можно было разобрать заголовок: «Вересовы: вековая история успеха».

— Где ты взяла это? — спросил я, присаживаясь рядом.

— В папином кабинете, — ответила она, глядя в сторону. — Он хотел выбросить. Сказал, что это всё не про нас. Что это про тех, кто уже умер.

Я вспомнил, что одна из пропаж — папка с вырезками. Илья говорил об этом с лёгким облегчением. Будто исчезновение этих вырезок избавило его от необходимости постоянно мериться с прошлым.

— Ты часто приходишь сюда ночью? — спросил я.

— Иногда, — честно ответила она. — Когда не могу спать. Когда снилось, что у меня забрали лицо.

Я молчал. Вопросы к детям надо задавать осторожно.

— Ты боишься, что у вас что-то забирают? — мягко спросил я.

— Да, — она задумалась на секунду. — Но не вещи. У нас забирают истории. Бабушка всё время рассказывала, кто где родился, кто на кого был похож. А теперь она путается. Иногда забывает имена. Раньше я думала, что это просто возраст. А теперь…

Она прикусила губу.

— А теперь думаю, что кто-то ей помогает забывать, — закончила она.

Мы ещё немного посидели в молчании. Я чувствовал, как во мне отзываются её слова. В моей семье никто не крал воспоминания. Но они и сами пропадали. Мне было пятнадцать, когда мать стала путать даты. Потом — имена. В её глазах больше не было узнавания, и это была самая тихая и жестокая кража в моей жизни.

Я помог Ане собрать вырезки, проводил её до комнаты и дождался, пока она ляжет. Потом вернулся в свою. Лёг, но сон не приходил. В голове крутилась одна и та же мысль: если кто-то крадёт память, он сам должен быть к ней особенно чувствителен.

На следующий день я попросил разрешения осмотреть семейный архив. Александра Сергеевна отвела меня в небольшую комнату на первом этаже, где на стеллажах теснились папки, коробки, старые альбомы.

— Это всё, что осталось, — сказала она тихо. — Когда-то архив был больше. Мой отец был очень аккуратным человеком. Он верил, что всё должно быть записано. Упорядочено. У него была идея — составить подробную хронику рода. Но…

Она замолчала на полуслове, а потом добавила:

— Но жизнь пошла по-другому. Документы растерялись. Что-то сгорело во время ремонта, что-то унесли с собой те, кто уехал. А теперь остатки исчезают прямо у меня на глазах.

Я водил пальцами по корешкам папок, читая надписи. «Вересовы: родословная». «Переписка. 1920–1950». «Хозяйственные книги». «Личные дневники А.С.В.».

— Вы ведёте дневник? — спросил я.

— Вела, — поправила она. — До какого-то момента. Потом поняла, что мне легче хранить мысли в голове. Бумага стала казаться мне… опасной. Слишком много можно вычитать между строк.

Она произнесла это с лёгкой усмешкой, но мне показалось, что там, за этой усмешкой, спрятан страх. Страх быть прочитанной.

Я провёл в архиве несколько часов. Сравнивал списки, отмечал, где не хватает частей. На полке с личными письмами действительно зиял пробел: между папками «1950–1962» и «1971–1980» было пустое место.

На обложке одной папки я заметил выцветшую надпись: «Для К.».

— Кто такой К.? — спросил я, когда Александра заглянула узнать, нужен ли мне обед.

Она побледнела чуть заметно.

— Кажется, вы начинаете задавать лишние вопросы, господин детектив, — сказала она.

Я выдержал паузу.

— В моём деле нет лишних вопросов, — спокойно ответил я. — Есть только те, на которые пока рано отвечать.

Она посмотрела на меня долго. Потом сказала:

— К. — Это человек, который давно должен быть забыт. Но, как видите, даже мои попытки это сделать не слишком успешны.

Эта фраза заставила меня насторожиться. Попытки забыть. Попытки стереть. Возможно, кражи начались гораздо раньше, чем полгода назад. Просто раньше у этого были другие названия: «упорядочить», «не вспоминать», «сжечь».

3. Вопрос, от которого нельзя уйти

К вечеру третьего дня у меня была схема. На листе бумаги, приколотом к стене моей комнаты, я нарисовал прямоугольник — дом. Внутри — комнаты, где произошли кражи. Стрелками связал их с именами жителей. Получилась сложная сеть.

Я внимательно перечитал свои записи.

Александра — цепляется за прошлое, но иногда сама говорит о желании что-то забыть. В её словах звучит двойственность: её ранит исчезновение документов, но идея избавления от какой-то части истории тоже не чужда.

Илья — устаёт от семейного груза. Для него прошлое — тяжесть, с которой он не знает, как быть. Исчезновение части архива могло бы стать для него облегчением.

Марина — чужая в этом доме. Её собственные письма исчезли, и это ранит её. Но чужое прошлое ей неинтересно. Она боится лишь того, что разрыв с её собственной историей сделает её совсем ничьей.

Аня — боится кражи лица. Я отметил рядом слово «идентичность». Дети в таких домах растут между чужими историями, как между высокими стенами.

Глеб — говорит о тайнах, о том, что главное — не написанное, а спрятанное. В его словах чувствуется обида на дом. Возможно, он знает больше, чем говорит.

Я подошёл к окну. В саду темнело. В окнах первого этажа мелькал свет. Где-то в глубине дома заиграла тихая музыка — кто-то пытался заполнить паузы.

Мысль, которую я отгонял с первого дня, снова вернулась. Я всегда считал, что должен оставаться наблюдателем. Не вмешиваться, не становиться частью семейной драмы. Но этот дом реагировал на меня так, будто ждал. Будто пустое место на стене с портретами было оставлено именно для меня.

Я попытался отмахнуться. В таких делах важно не поддаваться романтизму. Дом — это просто стены. Люди — просто люди. Кражи — просто кражи. Я повторял это про себя, пока не услышал, что в дверь кто-то стучит.

— Да, — сказал я.

Вошёл Павел Андреевич.

— Вам письмо, — сказал он. — Курьер только что привёз.

Я нахмурился. Мало кто знал, где я сейчас. Я забрал конверт. На нём был мой адрес, но без имени. Аккуратный, немного устаревший почерк.

Внутри лежал сложенный лист бумаги и маленькая фотография. На фото — молодой мужчина и женщина, стоящие у этого же дома, только много лет назад. Мужчина смотрит в объектив, женщина — на него. На обороте — два имени и дата. Я провёл пальцем по первому имени и почувствовал, как что-то во мне обрывается.

Имя было моим.

Я перечитал его несколько раз, словно надеясь, что ошибся. Но нет. Там было написано: «Алексей Корин и Н.» Дата приходилась на те годы, когда я ещё даже не родился.

К письму было приложено короткое послание: «Некоторые истории нельзя расследовать, не став их частью. Ваша семья давно связана с нашей. Возможно, вам пора это узнать».

Подписи не было. Только буква: «А.».

Я сел, прежде чем колени отказались держать меня. В голове гудело. Имя. Дом. Фотография. Я отогнал первую мысль — о каком-то розыгрыше. Никто из моих знакомых не знал об этом деле. Да и почерк… В нём было что-то знакомое. Что-то из тех старых тетрадей, которые я листал в детстве, пока отец был на работе.

Я поднялся и пошёл в архив. Дверь была открыта. Внутри пахло бумагой и пылью. Я включил свет и подошёл к полке с меткой «Для К.».

Папка оказалась не пустой. Внутри лежало несколько писем, перевязанных бечёвкой, и ещё одна фотография. На ней тот же дом, только вид сбоку. У крыльца стоит мужчина, лицом в три четверти. Черты лица были смутно знакомы. Я взглянул на подпись.

«Алексей Корин, лето 1970».

Руки у меня задрожали. Я вспомнил старый снимок из отцовского стола, который когда-то мельком видел. Там тоже был дом, но отец всегда отводил взгляд, если я задавал вопрос. Тогда я решил, что он просто не любит вспоминать молодость. Обычное дело. Теперь я понял, что ошибался.

Я вернулся в кабинет Александры. Постучал, не дожидаясь приглашения, вошёл.

— Нам нужно поговорить о моей семье, — сказал я.

Она подняла на меня глаза и чуть заметно кивнула, как будто давно готовилась к этому разговору.

— Садитесь, — произнесла она.

Я положил на стол фотографию.

— Это мой отец, — сказал я. — Я узнал. Хотя он никогда не говорил, что бывал у вас.

Она провела пальцами по краю фотографии, словно боялась задеть изображение.

— Он не любил говорить о прошлом, — тихо сказала она. — Как и многие в нашем поколении. В этом мы были похожи.

— Почему в архиве есть папка «Для К.»? — спросил я. — «К» — это Корин?

Она кивнула.

— Да. Для него. Для вашего отца. — Она помолчала. — И для вас. Я не знала, кто вы, когда звала. Но когда услышала фамилию… Поняла, что дом снова притягивает своё отражение.

Я сжал руки, чтобы не выдать напряжения.

— Какое отношение мой отец имеет к вашим кражам?

Она посмотрела в сторону окна.

— Может быть, больше, чем вы думаете. Но начну по порядку. Ваш отец приехал сюда много лет назад расследовать другое дело. Тогда тоже исчезали бумаги. Тогда тоже что-то пытались стереть. Только тогда это делала я.

Я знал, что должен записывать, но не мог заставить себя отвести взгляд от её лица. В нём появилось что-то раскрытое, почти беззащитное.

— Я тогда была моложе, — продолжила она. — И очень боялась, что одна часть нашей истории когда-нибудь всплывёт. Мой младший брат… сделал много того, чем я не могла гордиться. Я сжигала его письма. Убирала упоминания о нём из документов. Пыталась так защитить семью. Ваш отец это заметил.

Она сделала короткую паузу, словно прислушиваясь к себе самой.

— Он не осуждал меня. Но говорил, что нельзя так. Что, уничтожая одну часть себя, мы калечим другую. Он тогда стал для меня… чем-то вроде совести. Хотя и пришёл как посторонний.

Я попытался представить отца в этом доме. Молодого, с его привычной суховатой улыбкой. Мне почему-то стало трудно дышать.

— Мы договорились, — сказала она, — что я перестану дотрагиваться до архива. Что всё останется. И хорошее, и плохое. Он… помог мне разложить письма по порядку. Мы даже тогда придумали, как отметить те, к которым стоит относиться осторожно. Он предложил пометку «Для К.». Сказал, что это его напоминание самому себе — когда-нибудь вернуться и перечитать всё без страха.

— Но он не вернулся, — сказал я хрипло.

— Нет, — она покачала головой. — Он уехал. Вы женились, родились вы… Жизнь пошла. Мы переписывались какое-то время, но всё реже. Последнее письмо от него я получила за год до его смерти. Он писал, что боится, что с возрастом начнёт что-то забывать. И что если это случится, он надеется, что кто-нибудь рядом будет беречь его память.

Я вспомнил последние годы отца. Его тетрадки с аккуратными записями. Как он пытался всё фиксировать. И как всё равно терял ниточки. Мне вдруг стало очень пусто.

— Теперь вы понимаете, почему я вызвала именно вас? — спросила она.

Я поднял на неё глаза.

— Вы хотите, чтобы я сделал то, что не успел сделать он?

— Я хочу, чтобы вы ответили на вопрос, от которого он тогда ушёл, — сказала она. — Вопрос: что опаснее для семьи — помнить всё или забыть часть?

Я устало откинулся на спинку стула.

— Какие бы ответы я ни нашёл, — сказал я, — это не объясняет нынешние кражи.

Она посмотрела на меня пристально.

— А вы уверены?

4. Ответ, которого я не ждал

Я взял ночь на раздумья. В комнате было душно, хотя окно я оставил приоткрытым. В голове всплывали обрывки разговоров, фразы, взгляды. Я поймал себя на том, что всё чаще думаю не о том, кто крадёт, а о том, что именно исчезает.

Не просто письма. Не просто вырезки. Исчезали куски истории, связанные с определёнными людьми и периодами. И почти всегда — с теми, кто как-то выпадал из общего ряда. Младший брат Александры. Неудачные деловые годы Вересовых. Личная история Марины до брака. Какие-то эпизоды из жизни самого дома.

Кто-то очень точно вырезал из семейной ткани отдельные нити. Не хаотично. Со смыслом.

В три ночи я снова вышел в коридор. На этот раз шёл не наугад. Вёл себя так, как вёл бы вор: максимально незаметно, но с чётким пониманием цели. Мои ноги сами привели меня к архиву.

Дверь была приоткрыта. В щели горел тусклый свет.

Я остановился, прислушался. Внутри кто-то шуршал бумагой.

Я толкнул дверь. Не резко, но достаточно, чтобы её заметили.

У стеллажа стояла фигура. Не высокая и не низкая. В сером халате. Она обернулась.

— Александра Сергеевна, — сказал я.

Она вздрогнула, но не попыталась спрятать в руках папку.

— Вы догадались, — сказала она.

Я подошёл ближе. В её руках были те самые письма, перевязанные бечёвкой. На верхнем листе я увидел знакомый почерк — почерк её брата, вероятно. Или… моего отца? Я не успел различить.

— Это вы? Всё это время? — спросил я.

Она медленно кивнула.

— Да. — Голос её был ровным. — Но не так, как вы думаете.

Я ждал объяснений.

— Когда начали исчезать документы, — продолжила она, — я была уверена, что это снова я. Что я, как и много лет назад, тянусь к огню. Только руки стали не такими быстрыми. Я всё чаще забывала, что собиралась сжечь. Открывала шкаф — и не понимала, чего здесь не хватает. Понимала только одно: я снова что-то вырвала.

Она опустила взгляд.

— Полиция решила, что я просто теряю память. Возможно, они были правы. Но потом… я нашла это.

Она протянула мне один из конвертов. На нём был мой адрес. Внутри — тонкий лист бумаги с аккуратным почерком. Я прочитал: «Тётя, если вы получили это письмо, значит, у вас снова начались провалы. Не пугайтесь. Это всё я. Я забираю те части нашей истории, которые вам вредят. Когда-нибудь всё объясню. Ваш Г.».

Я поднял на неё взгляд.

— Глеб, — сказал я.

Она кивнула.

— Да. Он тоже считал, что защищает семью. И меня. Уносил письма, фотографии, заметки. Скрывал от меня свои действия, но время от времени оставлял такие письма — на случай, если я начну всё списывать на своё старение.

Внутри у меня всё похолодело.

— Почему вы не показали мне это сразу?

Она усмехнулась горько.

— А вы бы не закрыли дело, объявив всё семейным безумием? — спросила она. — Мне нужно было, чтобы вы увидели не только то, что делает Глеб, но и то, как дом на это реагирует. И как вы на это реагируете.

Я сжал письмо.

— Он где сейчас?

— В своей комнате, вероятно. — Она пожала плечами. — Хотя, зная его, он может сейчас рыскать по вашим вещам. Проверять, не оставили ли вы лишнюю копию чего-то, что ему не нравится.

Я уже было собрался идти к нему, но она остановила меня взглядом.

— Подождите. — В её голосе прозвучала просьба, почти мольба. — Вы ещё не всё поняли.

— Чего я не понял? — спросил я.

Она посмотрела на полку с надписью «Для К.».

— В тот раз, много лет назад, когда ваш отец уехал, — тихо сказала она, — он оставил мне один совет. Сказал: «Если когда-нибудь вы снова решите что-то уничтожить, лучше позовите меня. Или того, кто сможет встать на моё место». Тогда я подумала, что он просто говорит красиво. А теперь…

Она выпрямилась.

— Вы понимаете, кто сейчас на его месте?

Я понял. И мне это не понравилось.

— Вы хотите, чтобы я решил, что оставить, а что… — я не договорил.

— …а что позволить исчезнуть, — спокойно закончила она. — Глеб крадёт вслепую, руководствуясь только болью. Я же хочу, чтобы кто-то посмотрел на всё это со стороны. Не как член семьи. И не как враг.

Я вспомнил, как несколько дней назад считал себя посторонним здесь. Теперь это звучало почти смешно.

— Но я — не ваш родственник, — попытался я возразить.

Она улыбнулась устало.

— А вы уверены?

Я хотел отмахнуться, но память сама подала мне картинку: отец за кухонным столом, его редкая открытая улыбка, фраза, брошенная как-то вскользь: «У нас есть дальние ветви, о которых лучше не вспоминать». Я тогда не придал этому значения. Теперь эти слова зазвучали иначе.

— Даже если так, — сказал я, — это ничего не меняет. Я здесь как детектив.

— Вы здесь как человек, — мягко поправила она. — И как тот, кто больше других понимает цену памяти. Ваш отец писал мне о своей матери. О том, как она теряла годы. Вы знаете, как это — видеть, как человек стирается. Скажите честно: вы сами никогда не хотели помочь ей забыть самое тяжёлое?

Я молчал. Потому что ответ был слишком очевиден. Да. Хотел. В те ночи, когда она плакала, не узнавая своё отражение, я тоже мечтал вырезать из её головы кусок жизни, который приносил только боль.

— Вот и Глеб хочет того же, — продолжила она. — Но делает это неумело. Вы можете его остановить. Но тогда все эти бумаги останутся. Со всем, что в них есть. Со всеми именами. Включая ваше.

Я отпрянул.

— Моё? — переспросил я.

Она кивнула на папку «Для К.». Я подошёл, достал один из конвертов. На нём была моя фамилия, но не имя отца, а моё. Я узнал почерк. Это был почерк отца. Сердце ударилось о рёбра.

Я развернул письмо. Там было несколько строк.

«Алексей, если ты читаешь это, значит, однажды пришёл в дом Вересовых, как когда-то я. У тебя было право знать, но я его у тебя забрал. Мы частью одного рода, хоть и развели фамилии. Когда-то один из Вересовых ушёл из дома и взял себе другую фамилию — Корин. Так легче было забыть. Я решил не тянуть тебя в эти истории. Но если ты всё-таки сюда вернулся… значит, ты был готов больше, чем я думал».

Дальше строки становились неровными.

«Я знал, что память в нашей семье — не подарок. Ты видел, как твоя бабушка теряла себя. Я хотел уберечь тебя от повторения. Но, может быть, я просто боялся, что ты узнаешь обо мне больше, чем я сам о себе знаю».

Я не смог дочитать. Лист дрожал в руках.

— Это он оставил, — тихо сказала Александра. — После того, как понял, что тоже начинает забывать. Попросил меня сохранить эти письма для вас. Но когда Глеб начал свои кражи, он первым делом потянулся к папке «Для К.». Я успела отобрать часть. Другое он унёс. Я не знаю, что исчезло. Знаю только, что ваше имя там было не раз.

Меня накрыла странная смесь — глухая обида на отца, жалость к нему, невысказанная благодарность. И ещё — страх. Страх того, что моя жизнь не так уж отделена от жизни этого дома.

— Почему вы не остановили Глеба? — спросил я, чувствуя, как голос предательски срывается.

Она долго молчала. Потом ответила:

— Потому что в глубине души я была ему благодарна. Он делал то, чего я боялась коснуться снова. Выдёргивал занозы. Я видела, как он страдает, сжигая очередную связку писем в саду. Но каждый раз после этого мне становилось легче дышать.

Мы стояли в архиве, окружённые коробками с жизнями. Дом слушал нас. Я чувствовал его напряжение почти физически.

— Что вы хотите от меня сейчас? — тихо спросил я.

— Решения, — так же тихо ответила она. — Вы можете вывести всё на чистую воду. Разоблачить Глеба. Вернуть семейный архив в его лучшем и худшем виде. И, возможно, этим разрушить семью до конца. Или…

Она замолчала.

— Или? — переспросил я.

— Или вы можете участвовать в краже, — сказала она. — Но не как вор в темноте, а как тот, кто знает, чем жертвует. Вы можете помочь решить, что действительно важно сохранить. А что позволить уйти. Включая вашу собственную историю здесь.

Слова повисли между нами. Я вдруг понял, что вот он — настоящий поворот этого дела. Не поиск виновного. Не сбор уликов. А выбор: быть хранителем или соучастником забвения.

Я посмотрел на свои руки. На пальцы, которые столько лет листали чужие дела. Всегда стараясь не оставлять следов. Теперь же от меня требовали оставить очень заметный след.

— Если я помогу вам… забыть, — сказал я, — я предам отца. Он хотел, чтобы я знал.

— Вы уверены? — мягко спросила она. — Может быть, он хотел, чтобы у вас был выбор. В отличие от него.

Я закрыл глаза. В темноте передо мной всплыла кухня нашего старого дома. Отец, сидящий над списком лекарств для бабушки. Его рукой выведенная фраза на полях: «Главное — чтобы она не помнила самого тяжёлого». Он не знал, что я тогда прочитал это. Но именно эта фраза осталась во мне, как ожог.

Я открыл глаза.

— Где сейчас Глеб? — спросил я.

— Я могу его позвать, — ответила она. — Но сначала…

Она подошла к окну архива. Открыла его. В сад ворвался холодный воздух.

— Сначала вы должны решить, кто вы. Детектив, который бережёт факты любой ценой. Или человек, который понимает, что иногда память надо тоже уметь отпустить.

Под окнами скрипнула гравийная дорожка. Я увидел в темноте силуэт Глеба. Он стоял, глядя на дом, и в его позе была такая усталость, будто он всю жизнь таскал на себе чужие чемоданы.

В кармане лежало письмо от отца. В руках — другое письмо, с признанием Глеба. В голове — тихий голос моей бабушки, которую я почти не помнил: «Не всё, что было, должно оставаться».

Я понял, что мой выбор всё равно будет кражей. В одном случае — кражей у истины. В другом — кражей у людей права на облегчение.

— Я не буду разоблачать Глеба, — сказал я наконец. Голос прозвучал чужим. — Но и участвовать в уничтожении архива не смогу.

Александра прищурилась.

— Тогда что вы сделаете?

Я глубоко вдохнул.

— Я… уйду, — сказал я. — Заберу папку «Для К.». Всё, что касается меня и моего отца. Остальное — оставлю вам. Вы сами решите, что с этим делать. Я не имею права вмешиваться. Я слишком…

Я запнулся, подыскивая слово.

— Слишком вовлечён, — подсказала она. — Слишком родной.

Это слово кольнуло. Но было точным.

— Вы поймите, — продолжил я, — если я останусь, то неизбежно буду принимать решения за вас. Как ваш племянник, только из других побуждений. А это всё равно будет кражей. Только на этот раз — вашего права на собственную историю.

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Это честнее, чем большинство решений, которые принимали в этом доме, — тихо сказала она. — Забирайте своё. Остальное… останется нашей ношей.

Я взял папку «Для К.». Она была неожиданно тяжёлой. В неё, кроме писем отца, входили и какие-то заметки, и копии документов, и, возможно, те самые листки, где вспоминалось о том Вересове, который когда-то стал Корином.

— Я скажу семье, что вы не нашли вора, — добавила она. — Что это была серия странных недоразумений. Они, возможно, обидятся. Но потом… привыкнут. Мы умеем мириться с полуправдой.

Я кивнул. Это тоже была кража — у них правды. Но честной правдой было бы бросить в лицо: «Ваш племянник крадёт ваше прошлое ради вашего же блага». А я не был уверен, что имею право так поступать.

Мы вышли из архива. Дом снова стал просто домом. Коридоры, комнаты, портреты. Но я уже не мог смотреть на портреты так же, как прежде. Среди них, возможно, висел кто-то из тех, чьё имя когда-то сменилось на моё.

У двери меня ждал Павел Андреевич. В руках у него был мой чемодан.

— Я всегда знал, что вы уйдёте ночью, — сказал он просто. — В этом доме все важные решения принимаются в темноте.

— Вы знали о кражах? — спросил я.

Он чуть улыбнулся.

— В этом доме ничто не исчезает бесследно, — ответил он. — Просто иногда мы делаем вид, что не заметили.

Я вышел во двор. Небо было низким, тяжёлым. Глеб стоял у калитки, курил. Увидев меня с папкой, напрягся.

— Вы… всё поняли? — спросил он.

— Достаточно, — ответил я. — Но делать с этим что-то — не моя роль.

Он опустил взгляд.

— Я не хотел вреда, — сказал он негромко. — Когда видишь, как человек задыхается от своих же воспоминаний, начинаешь верить, что забвение — это тоже милость.

Я посмотрел на него и неожиданно увидел в его глазах себя — того, кто когда-то спрятал от отца его альбом.

— Забвение — кража, — сказал я. — Только жертва не всегда понимает, что её обокрали.

— А вы хотели бы, чтобы вас никто никогда ни от чего не оберегал? — спросил он резко. — Чтобы все самые тяжёлые вещи вам показывали в лоб?

Я не ответил. Потому что сам до конца не знал.

— Я не выдам вас, — сказал я наконец. — Но однажды вам придётся объяснить семье, что вы сделали. И для чего.

Он кивнул, не глядя в мою сторону.

Я вышел за калитку. Дорога вела прочь от дома, но чувство было таким, будто я выхожу не на свободу, а в ещё более тесное пространство — пространство своих теперь уже общих с этим домом тайн.

В машине, прежде чем завести двигатель, я ещё раз посмотрел на папку «Для К.». Открыл её. На самом верху лежало ещё одно письмо отца. Короткое.

«Если ты всё-таки попал туда, Алексей, знай: в этот раз расследуешь не только их. Ты расследуешь и меня. Но помни, что и у детектива есть право на кражу. Ты можешь украсть у себя часть правды, если она окажется непосильной. Я пойму».

Я сидел долго, сжимая лист. Потом очень медленно сложил папку обратно и спрятал её в бардачок. Двигатель загудел.

Я уезжал с ощущением, что так и не разгадал главную тайну рода Вересовых. Кто именно был тем самым предком, который однажды сменил фамилию. Что именно скрывал отец. Что уничтожил Глеб. Но почти физически чувствовал, что самое важное случилось не в этом доме.

Самое важное было в том, что я сознательно позволил некоторым ответам не быть найденными. Впервые за долгое время я совершил кражу как профессионал, но жертвой стал я сам.

Я украл у себя право знать всё до конца.

И в этом было что-то пугающе похожее на свободу.