Премьера началась в 19:00. Зрительный зал был заполнен почти полностью, свободными оставались два места в третьем ряду слева и одно место в ложе. Суфлёрская будка находилась у края портала, немного левее центра, полузакрытая чёрной тканью. Оттуда сцена просматривалась целиком, кроме самой глубины и части правого кулиса.

Я сидел внутри будки, передо мной лежал разрезанный по актам текст. На маленьком пульте горела зелёная лампа. Наушник связи с дежурным администратором иногда потрескивал. Шум публики постепенно стих, когда загорелись габаритные огни по краю оркестровой ямы.

В 19:05 занавес пошёл вверх. Первый акт начался без задержек. Оркестр фонограммы вошёл синхронно со светом, смены декораций прошли по плану. В третьей сцене главный актёр, Глеб Орлов, вышел под аплодисменты. Подсказки ему не требовались, текст он знал наизусть, репетиционный период прошёл без срывов.

На протяжении первого акта Глеб играл ровно. Он не останавливался на мизансценах дольше положенного, не исправлял текст и не импровизировал. Некоторое напряжение наблюдалось только в его движениях между кулисами: он чаще обычного смотрел на часы, висевшие над правым проходом, иногда трогал ворот рубашки.

В 19:46 занавес закрылся после финала первой части. Музыка покинула зал, свет переключили на антрактовый режим. Публика начала подниматься с мест. В наушнике администратор сообщил: «Пятнадцать минут, без задержки». Я вышел из будки и прошёл по узкому коридору вдоль сцены к гримёркам актёров.

За кулисами сохранялся привычный для премьер шум: обсуждения в полголоса, движение костюмеров с вешалками, звук фенов и щёлканье выключателей. В правом кулисе по полу тянулся кабель дополнительного прожектора, на него уже поставили табуретку, чтобы никто не споткнулся. Запах лака для волос смешивался с запахом пыли и старого дерева.

Гримёрка Глеба располагалась в конце коридора, напротив технической кладовки. Дверь была приоткрыта. Внутри работала лампа над зеркалом. На стуле висел его пиджак из третьего акта, рядом лежала раскрытая пачка сигарет и пустой бумажный стакан с логотипом буфета. Самого актёра в комнате не было.

Я заглянул внутрь, чтобы оставить блокнот с пометками по темпу первой части. На столике возле зеркала стоял термос с чаем, крышка была закручена. Под термосом виднелось влажное кольцо от недавнего использования. На спинке стула висела парадная рубашка, ещё не надетая. На подоконнике лежала открытая аптечка, в ней — блистер с какими-то таблетками, полоска была неполной.

В коридоре меня остановила костюмер Ольга. Она уточнила номер сцены, с которой актёрам нужно выходить уже в вечерних платьях. Я ответил, она кивнула и пошла в сторону женской гримёрной. По пути мимо нас прошёл молодой актёр-заместитель, Евгений, он держал в руках свой сценарий, испачканный карандашными пометками.

— Его нет в гримёрке, — сказал он, кивнув в сторону комнаты Глеба. — Видели его?

Я ответил, что нет. В это время сверху по лестнице спустилась администратор зала и сказала, что антракт подходит к концу. В наушнике объявили «Пять минут до начала». Я вернулся к будке.

В 20:02 занавес пошёл вверх на второй акт. Первая сцена проходила без участия Глеба. На десятой минуте по сюжету он должен был войти через правый кулис, произнести короткую фразу и перейти к окну. В этот момент он не обозначился. Режиссёр-постановщик, находившийся сейчас в ложе, наклонился вперёд, но на сцену не вышел.

Актриса, ожидавшая появления партнёра, выдержала паузу и произнесла следующую реплику, пропустив обращение по роли. Партнёр на сцене подстроился, сцену замкнули на другом действующем лице. Переход состоялся, хотя в мизансцене осталось пустое место у окна.

После сцены в наушнике раздалось глухое: «Кто видит Орлова? Отзовитесь». Ответов не последовало. Я приподнял ткань будки и посмотрел в правый кулис. Там никого не было, кроме монтировщика возле лебёдки.

В 20:15 второй эпизод, где Глеб должен был появиться уже в центре сцены, снова вышел без него. На этот раз актриса сделала небольшую импровизацию: подошла к пустому креслу и, не глядя, произнесла часть его текста. Публика приняла это за режиссёрское решение. В зале слышался лёгкий ропот, но тревоги не возникло.

Во время смены декорации после этой сцены я выскочил из будки и быстро прошёл по правому кулису к гримёркам. Шум с улицы практически не пробивался. В коридоре стояла тишина, нарушаемая только вентилятором в конце.

Дверь в гримёрку Глеба теперь была прикрыта. Я постучал, ответа не последовало. Я открыл её. На полу, между стулом и зеркалом, лежал Глеб. Он был на спине, руки вдоль тела. Под головой лежала упавшая салфетка с размазанной косметикой. Его рубашка была расстёгнута на одну пуговицу, нижняя часть пиджака собрана под поясницей.

Я отметил для себя положение тела и отсутствие видимых следов борьбы. На полу рядом лежал перевёрнутый термос, из него уже вытекла часть жидкости, образовав лужу, которая дошла до ножки стула. Крышка от термоса находилась у порога.

Я наклонился и позвал его по имени. Реакции не было. Глаза были полуоткрыты. Я коснулся его руки. Кожа была прохладной. На шее, ближе к ключице, виднелось покраснение — возможно, от недавнего грима. Дыхание на слух и наощупь через грудную клетку не определялось.

Через несколько секунд в коридор выбежала Ольга-костюмер. Она встала в дверном проёме, увидела тело и сказала в сторону сцены: «Позовите врача». Дежурный медик прибежал из вестибюля через две минуты. Он попытался сделать непрямой массаж сердца, проверил зрачки и пульс. Все действия происходили на полу гримёрки, дверь оставалась открытой, часть света из коридора падала на лицо актёра.

В 20:23 врач прекратил попытки реанимации. Он повернулся к администратору и произнёс стандартную формулу о биологической смерти, указав примерное время — около десяти минут назад. Администратор попросил никому не объявлять об этом по внутренней связи. В наушнике мне сказали: «Спектакль продолжаем, работаем как есть, доигрываем со сдвигами».

Глеба накрыли простынёй из бутафорского сундука, так как подходящего полотна под рукой не было. Его туфли остались видны. Врач вышел, чтобы позвонить в соответствующие службы. Администратор запер дверь, оставив ключ у себя.

К этому моменту второй акт подходил к финалу. Недостающие выходы распределили между двумя актёрами и сместили акценты в тексте. Суфлёрская будка работала в обычном режиме, количество подсказок увеличилось, но аудитория не замечала задержек.

В 21:05 спектакль завершился. Занавес опустился, публика аплодировала стоя. Актёры выходили на поклон без Глеба. Зрители ожидали его появления, часть из них переговаривалась. В это время по служебному входу уже заходили сотрудники полиции и бригада скорой помощи.

Когда аплодисменты закончились и зал начал пустеть, администрация приняла решение не делать громких объявлений. По коридорам прошёл сигнал: «Актёрам оставаться в гримёрках, никому не уходить, ждать указаний». Те, кто уже переоделся, присели на диванчики в комнатах, кто-то снимал грим, кто-то продолжал сидеть в костюмах.

В 21:20 в коридоре, ведущем к гримёрке Глеба, появились два мужчины в гражданском. Один из них представился: старший следователь Сидоров. Второй назвал свою должность тише. За ними шли два понятых из числа технического персонала, дежурный врач и администратор театра.

Дверь в гримёрку открыли. Тело оставалось на месте, как и ранее. Простыню приподняли, зафиксировали положение рук и ног, состояние одежды, отсутствие обуви на одной ноге: левая туфля была снята и лежала у стула. На столике возле зеркала стояли: тот же термос, теперь пустой, пластиковый стакан, открытая аптечка, баночка с витаминами, блистер с таблетками без опознавательных надписей и ключи от автомобильной сигнализации.

Следователь Сидоров осмотрел помещение. Он не делал резких движений, говорил ровным голосом, иногда уточнял детали у администратора. На вопрос о последних минутах перед антрактом администратор ответила: «Видела Глеба в коридоре возле буфета. Он брал чай, кажется, без сахара, с лимоном. Потом поднялся в гримёрку. Больше не видела».

Вскоре начали опрашивать актёров и технический персонал по очереди. Я ожидал своей очереди в узком коридоре, прислонившись к стене. В этот момент мимо провели Евгения, understudy, который тем вечером так и не вышел на сцену.

Он выглядел спокойно. В руках у него был тот же сценарий. Он сел на табурет в кабинете завхоза, который временно использовали как комнату для бесед. Дверь захлопнулась. Через десять минут его выпустили. На выходе он прошёл мимо меня и сказал негромко: «Странно всё это». Я ничего не ответил.

Мой опрос длился около двадцати минут. Следователь задавал вопросы по порядку: где я находился в момент, когда должны были быть выходы Глеба во втором акте, видел ли я его в антракт, знаю ли, чем он болел, какие таблетки обычно принимал. Я сообщил, что в гримёрке видел открытую аптечку и неполный блистер, обратил внимание на термос и мокрое пятно на столе, но не прикасался к ним.

После опроса меня попросили подписать протокол. В нём уже были напечатаны мои ответы, я только проверил последовательность. Около подписи оставалось немного свободного места, куда дежурный сотрудник вписал дату и время.

Тело Глеба вынесли через чёрный ход в 23:10. Коридор заранее освободили, актёрам попросили не выходить, занавес над служебной лестницей опустили. Несколько человек из труппы всё равно смотрели из-за приоткрытых дверей, но не подходили близко.

На следующий день, в 10:00, театр собрал труппу в репетиционном зале. Директор сообщил, что официальная причина смерти пока не установлена, идёт проверка, запланированные спектакли с участием Глеба временно снимаются с репертуара. Джинсы и свитера сидящих образовывали разноцветные ряды на старых деревянных стульях.

Полиция снова приехала к полудню. Следователь Сидоров провёл повторный обход помещений. Он зашёл в суфлёрскую будку. Внутри всё ещё лежал разрезанный текст, на полке стоял запасной фонарик. Он спросил меня о линии обзора, о том, какие участки закулисья я могу видеть с моего места. Я продемонстрировал ему поле зрения через щель в ткани, указал на слепые зоны — глубину сцены и часть коридора.

Потом его интересовали часы на стене напротив гримёрок, положение мусорных вёдер, наличие камер наблюдения. Камеры были только в вестибюле и у чёрного входа. Коридоры за сценой не просматривались. Это его не удивило.

Через два дня пришла предварительная медицинская справка. Официально её вслух никто не зачитывал, но дежурный врач, возвращая папку в кабинет завхоза, произнёс фразу: «Острая сердечная недостаточность, вероятно на фоне токсического воздействия, ещё проверяют». Это услышали двое монтировщиков и костюмер. Фраза распространилась по театру быстро.

В буфете начали обсуждать возможность отравления. На стене за стойкой висела рукописная табличка «Ореховая паста временно не используется», хотя ореховых десертов в меню не было уже несколько месяцев. Буфетчица Марина сказала, что это распоряжение пришло утром «для подстраховки».

Следователь тем временем вызывал людей уже в участок. Я получил повестку на пятницу. В кабинете на четвёртом этаже стоял металлический стол, два стула и шкаф с папками. Сидоров положил перед собой новый бланк протокола и предложил повторить события вечера «без художественных деталей». Я избегал оценочных слов, перечислял факты по часам.

Он уточнил: какой рукой Глеб обычно держал термос, был ли у него тремор, замечал ли я запах алкоголя в тот вечер, видели ли мы когда-нибудь, как он принимает таблетки. На последнем вопросе он отметил для себя моё короткое «да» и попросил привести примеры.

Я вспомнил две ситуации: генеральную репетицию, когда он, стоя в коридоре, достал из кармана пиджака блистер и проглотил таблетку без воды, и прошлогодний сезон, когда он перед спектаклем заходил в медпункт с жалобой на давление. Врач тогда выдал ему стандартный препарат, записав это в журнал.

Сидоров кивнул и положил мне перед глаза ксерокопию листа медицинской карты. Там значились: артериальная гипертензия, аритмия, аллергия на арахис и некоторые масла. В графе «постоянный приём препаратов» были указаны названия, которые я не запомнил. Следователь произнёс их вслух, но не комментировал.

Через неделю театр возобновил показы, но уже без спектаклей с участием Глеба. Афиши сменили. На доске объявлений повесили чёрно-белую фотографию актёра и краткую биографию. В фойе поставили столик с рамкой и вазой для цветов.

Тем временем слухи о возможном отравлении усилились. Некоторые утверждали, что видели Евгения возле гримёрки за несколько минут до антракта, другие были уверены, что в гримёрку заходила визажистка Лена, хотя график грима этого не требовал. Сами они на прямые вопросы отвечали уклончиво, указывая на путаницу во времени.

Второй вызов в участок последовал через две недели. На этот раз, помимо следователя, в кабинете присутствовал мужчина в строгом костюме, он представился экспертом-химиком. Перед ним лежала прозрачная папка с распечатками. На одной из них я заметил фотографию того самого термоса, открытого и стоящего на лабораторном столе.

Эксперт сообщил, что в остатках жидкости обнаружены следы вещества, которое обычно входит в состав некоторых сердечных препаратов, но в концентрации, не соответствующей обычной дозировке. Название опять прозвучало быстро, без дополнительных пояснений. Я только отметил, что это сложное слово.

Следователь сказал, что рассматриваются несколько версий: случайная передозировка, ошибка при приёме лекарств, а также намеренное добавление препарата в напиток. Последняя формулировка прозвучала без акцента. Мне задали уточняющие вопросы: видел ли я, как кто-то прикасался к термосу, стоял ли он в буфете или всегда находился в гримёрке, замечал ли я конфликты Глеба с кем-либо из труппы.

Я ответил, что термос видел только у него в руках и на его столике, что явных конфликтов в дни перед премьерой не наблюдалось, хотя репетиционный процесс сопровождался обычными рабочими репликами. Про отношения с Евгением я сказал, что официально это был нормальный дуэт — ведущий актёр и understudy — хотя иногда в коридорах звучали шутки по поводу возраста и перспектив.

Через месяц в театр поступило официальное письмо: расследование продолжается, проводится дополнительная экспертиза. Директор зачитал текст на общем собрании. В зале стоял ровный шум шагов и движений стульев. Никаких выводов письмо не содержало.

Спустя ещё три недели следователь появился в театре без предварительного звонка. Он собрал актёров и персонал в тех же репетиционных стенах и сообщил промежуточные результаты. Его речь была сухой. Он сказал, что в крови Глеба обнаружена повышенная концентрация определённого сердечного препарата, который при сочетании с алкоголем и высокой нервной нагрузкой мог привести к остановке сердца. Алкоголь в крови присутствовал на уровне, характерном для одного-двух бокалов вина.

Он подчеркнул, что на момент смерти Глеб находился в состоянии, при котором самостоятельный приём удвоенной дозы препарата был вероятен. Учитывая наличие у него хронических заболеваний, это расценивалось как возможная неосторожность с собственной стороны. Детальных пояснений не последовало.

Вопрос о добавлении препарата в чай оставался открытым. Следователь отметил, что следов стороннего вмешательства в содержимое термоса, помимо указанного вещества, не выявлено. Отпечатки на корпусе принадлежали самому Глебу и, частично, костюмеру, которая переносила термос ещё днём. Данных, указывающих на конкретное лицо, совершившее преступление, не найдено.

Через несколько дней пришло окончательное постановление о прекращении уголовного дела «за отсутствием события преступления». Администратор распечатала копию и повесила её на внутреннюю доску объявлений, прикрыв нижнюю часть листа папкой с репертуаром, чтобы текст не бросался в глаза.

Жизнь театра вернулась к обычному режиму. Новая постановка заняла освободившиеся даты. В буфете сменили поставщика чая. В гримёрке, где лежал Глеб, теперь временно хранится реквизит: сундуки, старые плащи, сломанные зонты. На столике всё ещё стоит зеркало, но лампочки над ним заменили на менее яркие.

Иногда вечером я прохожу по тому же коридору. Часы на стене по-прежнему показывают время на минуту вперёд. Возле двери бывшей гримёрки больше никто не останавливается. Ключ от неё висит на крючке у завхоза, среди других ключей, без подписи.

Термос тогда забрали на экспертизу и не вернули. Аптечку вместе с блистером изъяли в тот же день. В шкафчике остались только ватные диски и пустая коробка из-под пластыря.

За день до премьеры у нас была техническая репетиция. Вечером, когда все уже расходились, Глеб задержался в своей гримёрке. Я шёл мимо и услышал звонок телефона. Он разговаривал ровным голосом, произнёс фразу: «Если всё получится, они долго будут вспоминать этот вечер». Потом он вышел в коридор, увидел меня, кивнул и пошёл в сторону сцены. Тогда эта фраза показалась мне обычной для актёра перед большим спектаклем.

За неделю до этого я помогал ему перенести коробку с личными вещами из старой гримёрки в новую. В коробке, помимо фотографий и старых программок, лежала небольшая пластиковая баночка с таблетками. Этикетка была частично стёрта, но название было знакомо — тот же препарат, который потом прозвучал в кабинете эксперта. Он сказал, что это «его страховка на случай приступа».

В день премьеры я зашёл в его гримёрку около шести вечера, за час до начала. На столике стоял тот же термос, ещё пустой. Рядом лежал блистер таблеток, уже надломленный. Глеб в этот момент стоял у окна и курил. Он выглядел сосредоточенным. На мой вопрос о самочувствии он ответил коротко: «Как всегда». Потом он попросил меня, если буду проходить мимо буфета, напомнить буфетчице, чтобы не забыли про лимон к чаю.

В буфете в тот вечер было многолюдно. Я увидел, как Глеб, уже в костюме первого акта, подошёл к стойке, взял пустой стакан и попросил чай, показав на свой термос. Марина-буфетчица налила кипяток, добавила заварку из отдельного чайника, положила ломтик лимона. Потом он убрал всё это в термос и плотно закрутил крышку. Ни к каким другим ёмкостям он не прикасался.

В гримёрке, когда я оставлял блокнот во время антракта, аптечка уже была открыта. Блистер с таблетками лежал не внутри, а рядом, на крышке. Из него отсутствовали две штуки. Одна ячейка была пустой давно, о чём свидетельствовал запавший пластик, другая выглядела свежевыдавленной. Сам Глеб в этот момент отсутствовал.

Во время допроса в участке я не упоминал об этом различии. Меня не спрашивали о количестве таблеток, только о факте наличия аптечки. Я ограничился общим описанием предметов на столе.

За несколько дней до премьеры Глеб несколько раз жаловался в разговоре на то, что «дозировку опять менять не хотят», ссылаясь на разговоры с врачами. Он говорил об этом спокойно, иногда с ноткой усталости, но без конкретных деталей. Один раз он произнёс: «Хочешь — сделай сам, хочешь — жди, пока они сообразят». Тогда в коридоре никого, кроме меня, не было.

Вечером, после официального объявления о закрытии дела, я зашёл в архивную комнату за старым текстом для репетиции. На верхней полке, за стопкой папок, лежала старая картонная коробка, в которой хранились забытые личные вещи актёров. Среди них я обнаружил пустую упаковку от того самого препарата с аккуратно срезанным штрихкодом. На ней было написано: «Принимать по одной таблетке два раза в день». Ручкой было приписано: «2–3 при необходимости».

Я положил упаковку обратно и закрыл коробку. Потом спустился в гримёрочный коридор, подошёл к двери, за которой теперь стояли сундуки. На стене рядом по-прежнему висели часы. Стрелки показывали 19:46, ровно то самое время, когда у нас заканчивается первый акт.

У завхоза на крючке висели связки ключей. Среди них я узнал тот, которым в тот вечер закрывали гримёрку после объявления врача. Его форма была характерной, с небольшой выщербленной насечкой у основания. Когда тело вынесли, ключ временно вернули администрации, потом он снова оказался у завхоза.

За день до прибытия экспертов, в ночь после премьеры, я заходил в этот коридор ещё раз. Тогда здесь никого не было. Дверь гримёрки была заперта, но ключ уже лежал на крючке. Я снял его, повернул в замке, вошёл внутрь, включил верхний свет.

В комнате было тихо. Простыню с кровати надели на Глеба и унесли вместе с ним. На стуле всё ещё висел его пиджак. На столике лежал пустой блистер, аптечку уже забрали. Термос стоял на боку, крышка отдельно. Я поднял блистер и посмотрел на него. Оставшиеся пустые углубления позволяли посчитать примерное количество таблеток, принимавшихся ранее. Одна ячейка была явно вскрыта недавно, края фольги были неровные.

Я взял блистер и положил его в карман. Потом собрал со стола рассыпанные ватные палочки и выбросил их в корзину. На полке у зеркала нашёл маленький мусорный пакет, в котором лежали обрывки салфеток и два скомканных бумажных стаканчика. Блистер я позже выбросил отдельно, в контейнер на улице, по дороге домой.

В ту ночь я сидел дома с текстом на коленях и упаковкой препарата на столе. На упаковке была вклейка из аптеки с датой выдачи и фамилией Глеба. Внутри не осталось ни одной таблетки. По инструкции максимальная суточная доза не соответствовала тому количеству, которое могло оказаться у него в крови, если бы он просто случайно перепутал приём. Эти цифры не совпадали с тем, что позже озвучил эксперт, но я их уже не сверял.

Я знал, что у завхоза в аптечке лежат похожие по виду таблетки из другого рецепта, которые мне когда-то назначали из-за сердцебиения. Цвет и форма почти не отличались. Разница была в концентрации действующего вещества. Тогда, несколько месяцев назад, я по ошибке перепутал блистеры и почувствовал резкий спад давления, но обошлось без последствий.

Перепутать упаковки несложно. Смешать таблетки в одной коробке — тоже. Положить в чужую аптечку блистер, внешний вид которого не вызывает вопросов, возможно. В гримёрке, где постоянно кто-то заходит, переносит костюмы и реквизит, такой предмет не выделяется.

О том, кто именно сделал это действие, в материалах дела не сказано. Следователь не нашёл достаточных оснований считать это намеренным. Официальная формулировка исключает версию преступления. В протоколах нет ни одной записи о замене препаратов, о перепутанных упаковках, о чьей-то инициативе.

Через полгода в театре поставили новый спектакль. На генеральной репетиции режиссёр произнёс фразу: «Театр — это место, где всё можно прекратить в любой момент». Он говорил о световых решениях и паузах в тексте. Я сидел в будке, передо мной лежал свежий экземпляр пьесы. На полке наверху стояла маленькая аптечка с нейтральными препаратами: пластыри, обезболивающее, таблетки от головы. На блистерах были чёткие подписи маркером.

Ключ от гримёрки Глеба всё так же висит у завхоза среди прочих. Иногда он берёт всю связку, когда нужно открыть сразу несколько дверей. Форма этого ключа не меняется. Он по-прежнему подходит к замку без усилий.

Я протираю его салфеткой, когда беру связку в руки, чтобы открыть кладовую с реквизитом. Потом возвращаю на крючок и закрываю за собой дверь.