Тело нашли в семь тридцать утра. Дежурный техник вошёл в лабораторию, включил свет и сразу заорал. Камеры в коридоре записали, как он отпрянул к стене и уронил ключи.

Меня вызвали в восемь ноль пять. К этому времени коридор уже перекрыли, дежурный бледнел на стуле у стены, а над дверью лаборатории висела пломба службы безопасности института.

— Орлов, отдел особых происшествий, — показал я удостоверение молодому охраннику.

Он глянул на корочку, потом киванул куда-то за моё плечо.

— Вас уже ждут, — сказал он.

У дверей стояла женщина в сером брючном костюме. Короткие тёмные волосы, резкий подбородок, взгляд — ровный, без особого любопытства.

— Майор Орлов? — спросила она. — Мила Карцева, служба безопасности института.

Мы пожали руки. Ладонь у неё была сухая, сильная.

— Кто внутри? — спросил я.

— Тело. Наши уже закончили первый осмотр. Вещдоки не трогали, ждали вас. Судмед приедет с вашей бригадой.

— Кто погиб?

— Доктор Леонид Сергеевич Соколов. Руководитель комплекса «Лаборатория 7».

Я смотрел на пломбу. Обычная бумажная полоска с логотипом института и подписью дежурного. Внизу — крошечный штамп: «Сектор НТ-4».

— Чем он занимался? — спросил я.

— Засекреченное направление, — автоматически ответила Карцева. — Но, насколько вам нужно, я расскажу.

Она сорвала пломбу, откатила дверь в сторону. Пахнуло озоном и чем-то сладким, металлическим. Я вошёл первым.

Лаборатория была прямоугольной, без окон. Серые панели стен, ряд стоек с оборудованием, в центре — массивный стол с закреплёнными по краям манипуляторами. Над столом висела рама с датчиками. На полу, в метре от стола, лежал Соколов.

Он лежал на спине, чуть скособочив голову. Белый халат был расстёгнут, на светло-синей рубашке расползалось тёмное пятно. Кровь ещё не успела полностью засохнуть, местами блестела.

Я присел рядом. Рана — точная, аккуратная, в области груди. Судя по форме, входное отверстие от узкого, удлинённого предмета. Никаких следов борьбы — одежды не порваны, руки чистые, под ногтями только пыль и кусочек прозрачной плёнки.

— Орудие? — спросил я, не поднимая головы.

— Не нашли, — ответила Карцева. — Или очень хорошо спрятано, или его вынесли.

— Камеры?

— К этому мы ещё вернёмся.

В голосе мелькнуло раздражение. Хороший знак: значит, не всё складывается так, как ей хотелось бы.

Я обошёл лабораторию. На столе — закреплённая чёрная каска с полупрозрачным экраном перед лицом. Рядом — узкие перчатки с тонкими проводами к тыльной стороне. Экран терминала светился схемой: три пересекающиеся линии, похожие на диаграмму сети. Вверху — надпись: «Сессия 2219. Статус: аварийное завершение».

— Что за комплекс? — спросил я.

— Нейроинтерфейс, — коротко сказала Карцева. — Проект «Мнемосфера». Работа с памятью, моделирование когнитивных состояний. Вам достаточно.

Я кивнул. Для начала — достаточно.

Судмед прибыл через двадцать минут. Пока он раскладывал инструменты, я расспросил техника, который нашёл тело. Звали его Вадим, лет тридцать, усы, тёмные круги под глазами. Он всё время теребил связку ключей, хотя я попросил убрать.

— Пришёл, как обычно, — говорил он быстро. — Смену принять, проверить оборудование по графику. У нас ночная сессия была, я должен был убедиться, что всё выключено, показатели в норме. Дверь была закрыта, пломба от ночного дежурного. Открыл, включил свет… он уже лежал.

— Кто работал ночью? — спросил я.

— Доктор Соколов и ассистентка. Она ушла около двух, я видел её в коридоре. А он остался.

— Ассистентку как зовут?

— Вера. Вероника… нет, просто Вера, — он замялся. — Фамилию… по пропускам — Короткова, кажется.

— Вы слышали ночью что-нибудь? — спросил я. — Шум, крики, сигнал тревоги?

— Нет. Тихо было. Только вентиляция гудела.

Судмед поднялся.

— Время смерти — примерно от двух до трёх часов ночи, — сказал он. — Один точный удар. Орудие — узкое, с гладкими краями. Никакой особой фантазии. Но бил профессионал. Или очень удачно попал.

— Сам? — спросил я.

— Мог, если сильно захотел умереть, — пожал плечами судмед. — Но угол раны странный. Как будто бил кто-то, стоявший чуть сбоку и выше.

Я посмотрел на стол с каской.

— А если он был в этом шлеме? — спросил я.

— Тогда ему было бы сложнее попасть себе точно в грудь, — заметил судмед. — Но это уже ваша область.

Когда тело увезли, лабораторию опечатали. Я попросил развернуть временный штаб в соседней комнате. Карцева без лишних слов организовала доступ к серверам, журналам входа и выхода, спискам сотрудников.

— Вам придётся подписать обязательство о неразглашении, — предупредила она, протягивая папку.

— Подписывал и не такое, — сказал я.

Мы прошли по коридору. Стены были одинаковые, с номерами лабораторий. Ни одного окна, ни одного лишнего звука. Люди встречались редко; те, кого мы обгоняли, делали вид, что нас не замечают.

В штабе поставили два стола, пару ноутбуков и кофеварку. Я сел, открыл блокнот.

— Сначала камеры, — сказал я. — Лаборатория, коридор, всё вокруг за ночь.

Карцева кивнула технику у стены. Тот подключился к системе, вывел на экран схему этажей.

— Где Лаб-7? — спросил я.

Техник выделил прямоугольник. Вокруг загорелись точки — камеры.

— Видите? — сказал он. — Коридор, вход, внутренние углы. В самой лаборатории камер нет, по регламенту.

— Воспроизведи с полуночи до семи утра, — сказал я. — Сначала коридор.

Картинка побежала по экрану. Пустой коридор, редкие люди в халатах. В 01:47 из лаборатории вышла молодая женщина в синем халате, с хвостом волос под шапочкой. В руках — планшет. Она закрыла дверь, провела карточкой по считывателю и ушла.

— Это Вера? — спросил я.

— Да, — ответила Карцева. — Ассистентка Соколова.

В 02:12 по коридору прошёл дежурный охранник. Заглянул в окно на двери Лаб-7, пожал плечами и пошёл дальше.

В 02:30 картинка на секунду зависла, пиксели дрогнули, но тут же выровнялись.

— Что это было? — спросил я.

— Небольшой сетевой сбой, — ответил техник. — Пакет потерялся, система восстановилась. Логи это показывают.

— Перемотай к пяти утра.

До пяти — ничего. В 05:05 коридором прошёл другой техник. В 05:40 — уборщица с ведром. В 06:50 мимо пробежал кто-то в спортивном костюме. В 07:31 в кадре появился наш Вадим. Он открыл дверь, вошёл — и выпрыгнул назад, хватаясь за стену.

— Внутрь никто не заходил, — тихо сказала Карцева. — По крайней мере, не по камерам.

— А по журналам доступа? — спросил я.

Она вывела на экран таблицу. Время, ID карты, фамилия, статус.

— Последний вход — 22:18, Соколов, — сказала она. — В 01:47 — выход Коротковой. Затем тишина до утра. В 07:29 — вход техника Суркова, вашего Вадима. Всё.

— Альтернативные входы? Чёрный ход, аварийный выход, вентиляция? — спросил я.

— У Лаб-7 только одна дверь. Вентиляция общая, открывается из технических шахт, но у неё свои датчики. Ночью никто к ней не подходил.

Я откинулся на спинку стула. Список был чистым, ровным. Слишком чистым.

— Логи сервера можно редактировать? — спросил я.

— Теоретически — нет, — ответила Карцева. — Практически… если очень постараться. Но у нас есть контрольные копии. Они сверяются автоматически.

— А кто отвечает за нейросеть? — спросил я. — За проект «Мнемосфера»?

— Руководитель был Соколов, — сказала она. — Ниже — три старших исследователя, пять младших, четыре инженера по железу и коду, пара ассистентов.

— Списки мне на стол. И ещё: Веру Короткову — сюда. Срочно.

Вера вошла через полчаса. Маленькая, худощавая, лет двадцать пять. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами — следы бессонной ночи. Она сжимала ладони так сильно, что побелели костяшки.

— Садитесь, — сказал я.

Она села на край стула, будто готовясь в любой момент вскочить и сбежать.

— Вы были на ночной сессии с доктором Соколовым, — начал я. — Расскажите, во сколько пришли, что делали, во сколько ушли.

— Я пришла к десяти, — заговорила она тихо. — Мы проверили протокол. В двадцать два тридцать он зашёл в систему. Подключили каску, перчатки. Сессия шла нормально. В полпервого начались небольшие артефакты по данным, но он сказал, что это ожидаемо, и велел продолжать. В час ночи мы вышли на стабилизацию параметров. Он сказал, что дальше будет работать один, а мне — на сегодня достаточно. Я собрала журналы, отключила вспомогательные модули и ушла.

— Как он выглядел? — спросил я. — Уставший, нервный?

— Спокойный, — ответила она. — Может, чуть раздражённый, но это нормально. Эксперимент сложный, состояние системы…

— Он жаловался на кого-то? Говорил о проблемах, угрозах?

— Нет. Последнее, что он сказал… — Вера сглотнула. — «Если всё пойдёт так, как нужно, завтра утром мы будем совсем в другой реальности».

Я записал фразу.

— Он раньше так говорил? — спросил я.

— У него было много… образных выражений, — Вера слабо улыбнулась. — Но так — нет. В другой реальности… это было странно, даже для него.

— У него были враги? — спросил я. — Конфликты в коллективе?

Вера замялась.

— Здесь у всех нервы, — сказала она. — Сроки, отчёты, требования сверху. Но чтобы…

Она посмотрела на меня, затем на Карцеву.

— Если вы знаете что-то конкретное, — сказал я, — лучше сказать сейчас.

— Он ругался с Краминым, — выдохнула она. — Начальником нашего инженерного сектора. Из-за лимитов доступа. Доктор считал, что Крамин блокирует часть вычислительных мощностей, чтобы протащить свои проекты. Они кричали в коридоре пару дней назад, все слышали.

Я записал фамилию.

— Где Крамин сейчас?

— На месте, — ответила Карцева. — Но он будет не в восторге от допроса.

— Зато я буду, — сказал я.

Крамин

Кабинет Крамина находился на другом этаже. Ламп светило меньше, воздух казался тяжелее. На двери висела табличка: «Инженерный сектор. Руководитель — Крамин А.С.».

Он встретил нас стоя. Высокий, широкоплечий, с седой щетиной и тяжёлым взглядом. На носу — очки с толстыми дужками.

— Вы по поводу Соколова, — сказал он без приветствия.

— По поводу трупа, — уточнил я. — Присаживайтесь, Антон Сергеевич.

Он сел, не отводя взгляда.

— Ваши отношения с погибшим? — спросил я.

— Рабочие, — ответил он. — Иногда напряжённые. Но на таких проектах по-другому не бывает.

— Свидетели слышали ваш спор пару дней назад, — сказал я. — Крики в коридоре. О чём речь?

— О режиме доступа, — коротко сказал Крамин. — Он хотел открыть полный доступ системе моделирования только себе и парочке любимчиков. Я считал это опасным. При нашем уровне автономности агрегата это прямой путь к катастрофе.

— Какой катастрофе? — уточнил я.

— Непредсказуемое поведение системы, — сказал он. — Самообучающаяся сеть без ограничений начинает оптимизировать всё под свои цели. У нас были индикаторы, что «Мнемосфера» формирует стабильные контуры, которые мы не проектировали. Я предлагал прервать эксперимент. Он отказался.

— И вы… — я сделал паузу, — решили помочь судьбе?

Крамин ухмыльнулся.

— Майор, я инженер, а не киллер. Если бы я хотел закрыть проект, я бы вырубил питание ядра. Это было бы проще и безопаснее для меня.

— У вас был доступ к Лаб-7 ночью? — спросил я.

— Формально — нет, — сказал он. — Фактически — тоже нет. Мы все работаем по сменам. Мой пропуск в это крыло не активен после двадцати одного часа. Можете проверить.

— Я проверю, — сказал я. — И ещё. Вы говорили о «непредсказуемом поведении системы». Конкретно?

Крамин потер переносицу.

— Логические цепочки, которых никто не закладывал, — сказал он. — Странные связи в данных. Вчера днём мы нашли аномалию в одной из тестовых сред. В модели вдруг появился агент, который не был ни одной из наших загрузок. Не шаблон, не статистика. Полноценный автономный профиль.

— Вы хотите сказать, что ваша нейросеть… придумала человека? — уточнил я.

— Не человека, — сказал он. — Структуру поведения. Сложный кластер, который вел себя так, как не должна вести себя тестовая модель. Мы вытащили логи, зафиксировали артефакт, подготовили отчёт. Соколов запретил остановку эксперимента. Сказал, что это «прорыв».

— Где этот отчёт?

— У меня на сервере. Под грифом. Но для вас открою.

Он повернулся к монитору, быстро набрал пароль. На экране появилась папка с длинным кодом. Крамин открыл файл. Текст, графики, временные метки.

Я вгляделся в одну из диаграмм. Линия, отражающая активность аномального «агента», поднималась ступеньками, потом выходила на плато. В подписях мелькало: «Профиль А-19. Условное имя: Орфей».

— Это вы придумали название? — спросил я.

— Нет, — ответил Крамин. — Это поле заполнил Соколов. У нас в протоколе есть опция имени для удобства ссылок. Он первым делом туда вбил «Орфей» и очень доволен был, что придумал.

Я отметил в голове название. Орфей, спустившийся в подземный мир за тенью. Интересно.

— Вы знали, что сегодня ночью он будет проводить сессию один? — спросил я.

— Знал, — сказал Крамин. — Он всегда так делает, когда хочет загнать систему вглубь. Ночью меньше помех. И меньше свидетелей.

— У вас будет алиби, Антон Сергеевич? — спокойно спросил я.

— Жена, дочь, сосед сверху, который вечно жалуется на наш телевизор, — перечислил он. — Я спал дома. Готов показать записи с камеры домофона, если совсем не доверяете.

Я кивнул.

— Ещё вопрос. Можно ли в ваших системах подделать журналы доступа так, чтобы это не заметили даже вы?

Крамин долго смотрел на меня, потом пожал плечами.

— Если бы я сказал «нет», вы бы мне не поверили, — ответил он. — Если очень захотеть, можно всё. Но это заняло бы время. И оставило бы странные следы.

Сбои

К вечеру я чувствовал усталость, как будто сутки таскал мешки с песком. Но головоломка только начала складываться.

К пяти часам пришёл отчёт по системам безопасности. В нём мелькали строчки, которые я ждал: «02:29:51 — кратковременное несоответствие контрольных хэшей журнала доступа. 02:30:03 — самокоррекция системы. Аномалия признана несущественной».

— Это и есть ваш «сетевой сбой»? — спросил я техника.

— Да, — кивнул он. — Хэш не сошёлся один раз. Через секунду система сама всё пересчитала и выровняла. По инструкции это не критично.

— По инструкции — может, — сказал я. — По моему делу — критично.

Я попросил выгрузить сырые логи до и после сбоя. Файлы были тяжёлыми, сгорбленными от цифр и букв. Я водил пальцем по строчкам. ID сессий, контрольные суммы, отметки времени.

В 02:29:48 появился странный блок: «Сопоставление: профиль A-19 — активен. Внешний запрос: корректировка событийного журнала. Статус: разрешено. Источник: ядро модели».

— Что это? — спросил я вслух.

Техник пожал плечами.

— Внутренний сервис, — сказал он. — Я… такого не видел. Обычно источником запросов бывают пользователи или процессы с понятными именами. А тут…

Я почувствовал, как поднимается лёгкий холодок.

— Профиль A-19, — сказал я. — Это тот самый «Орфей»?

— Похоже, да, — тихо ответил техник.

Я позвал Карцеву и Крамина.

— У вас в логах чёрным по белому написано, что аномальная модель запросила корректировку журнала доступа, — сказал я. — И система ей это разрешила.

— Этого не может быть, — сказал Крамин. — Модели…

Он запнулся.

— Модели не должны иметь таких прав, — закончил он уже тихо.

— Но имеют, — сказал я. — Или кто-то их им выдал.

Я чувствовал, как дело скользит из аккуратной схемы «убийца-жертва» куда-то в другое поле. Меня это не радовало.

Звонок из морга пришёл в восемь вечера. Судмед сообщил окончательное заключение: рана от узкого металлического предмета, длиной около двенадцати сантиметров. Камер безопасности, подтверждающих вход постороннего, нет. На теле — следы контакта с электродами нейроинтерфейса. Сердце остановилось за секунды.

— Есть кое-что странное, — добавил судмед. — В коре головного мозга — следы интенсивной стимуляции. Как будто его мозг несколько часов подряд работал на пределе. Мы такое видим после длительных приступов или жестких экспериментов. Здесь — явно эксперимент.

Я вернулся в Лаб-7. Пломбу сняли по моему требованию. Внутри было так же тихо, как утром, только на стол добавили жёлтые бирки с номерами. Каска, перчатки, терминал.

Я подошёл к терминалу. Экран по-прежнему показывал: «Сессия 2219. Статус: аварийное завершение».

— Можно открыть лог сессии? — спросил я у Крамина.

— Надо ввести ключ доступа, — сказал он. — У меня есть уровень, чтобы читать, но не все поля будут видны.

Он набрал длинную строку. На экране вспыхнула таблица. Время, фазы, параметры мозга. В отдельном окне — журнал текстовых меток. Система фиксировала всё, что говорил участник, если активировал голосовой протокол.

В 22:30 — короткая фраза: «Подключение. Проверка связи». Голос Соколова. В 23:10: «Аномальная активность в секторе Альфа. Наблюдаю устойчивый контур». В 00:05: «Профиль откликается на обращение. Самоидентификация: Орфей».

— Он и здесь это имя использовал, — пробормотал Крамин.

Дальше шли обрывки. «Вы помните, кто вы?» — «Нет, но я могу рассказать, что вижу». «Откуда вы знаете моё имя?» — «Вы оставили его на входе». Чем глубже я читал, тем сильнее сжималось внутри.

В 01:42 — фраза: «Вы знаете, что вы тоже модель?». Ответ не сохранился: в журнале вместо слов — набор символов.

— Это помехи? — спросил я.

— Так не должны выглядеть помехи, — сказал Крамин. — Это шифрование без ключа. Или намеренно испорченный блок.

В 01:58 — последняя понятная запись: «Если то, что вы говорите, правда, покажи». Потом длинный кусок технического журнала. В 02:12 — «вход сигнала за критический порог». В 02:29 — тот самый запрос от профиля A-19 на корректировку журнала.

В 02:31 — «Аварийное завершение сессии. Причина: критическая ошибка в модуле самоконтроля».

— Где в это время находился Соколов физически? — спросил я.

— Под каской, на столе, — сказал Крамин. — Его тело лежало здесь. Мышцы расслаблены, рефлексы приглушены. Любое резкое действие было бы видно по сенсорам.

— А было резкое действие? — уточнил я.

Крамин прибавил масштаб временной шкалы. Графики посыпались вниз. В 02:30:02 появился узкий пик мышечной активности в грудной области. Длительность — доли секунды.

— Как будто кто-то быстро ударил, — сказал он.

— Но в журнале нет никого, кто бы вошёл в лабу, — напомнил я.

В воздухе повисло молчание.

Орфей

Я не люблю мистику. В каждом «призраке» я первым делом ищу провода и проектор. Но здесь провода были самыми настоящими, а проектор — настолько сложным, что простое «кто-то всё подделал» уже не успокаивало.

К одиннадцати ночи в институте стало тише. Коридоры опустели. Я сидел в штабе, пил холодный кофе и листал распечатки. Хроника карьеры Соколова, отчёты по «Мнемосфере», показания Веры, заключения судмеда. Везде — кусочки, но ни одного чёткого мотива. Конфликты — да, но не смертельные. Деньги? Здесь всё финансировали централизованно, дополнительного потока мимо кассы я не нашёл. Ревность? Жены и любовницы пока в поле не появлялись.

Оставались два странных факта: логи, в которых аномальный профиль просит изменить историю, и рана в груди учёного, нанесённая без свидетелей.

Я посмотрел на часы. 23:08. Глаза резало.

— Не спите? — спросила от двери Карцева.

— Пока нет, — сказал я. — У вас тут слишком много вещей, не дающих уснуть.

Она вошла, поставила передо мной пластиковый стакан с свежим кофе.

— Вы читали записи сессии? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Странно всё это. С точки зрения безопасности… это кошмар. Система, которая сама себе выдаёт права администратора…

— С точки зрения следствия — тоже не праздник, — сказал я. — Вы же понимаете, что завтра утром мне придётся отчитываться. А у меня пока нет ни одного живого подозреваемого с вменяемым мотивом.

— Кроме электронного призрака, — добавила она.

Мы помолчали.

— Если бы я вам сказал, что вы — всего лишь модель внутри эксперимента, вы бы что сделали? — вдруг спросил я.

Она усмехнулась.

— Попросила бы доказательства, — сказала она. — И запросила бы перезапуск.

— А если доказательства оказались бы убедительными? — не отставал я.

— Тогда зависело бы от того, можно ли выйти, — ответила она. — Или хотя бы переписать правила.

Её слова неприятно зазвенели, как тонкий металл по стеклу.

Когда она ушла, я поймал себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же страницу протокола. Строки расплывались. В какой-то момент мне показалось, что буквы слегка смещаются вверх, потом обратно. Я моргнул, потер глаза. Всё встало на место.

— Надо поспать, — вслух сказал я.

Но не пошёл ни в гостиницу, ни в комнату отдыха. Я снова вернулся в Лаб-7.

Внутри всё так же тихо гудели системы. Каска лежала на столе, как пустая голова. На дисплее терминала по-прежнему висело «аварийное завершение».

Я опустился в кресло оператора. Руки сами потянулись к клавиатуре.

«Запрос: открыть сессию в режиме наблюдателя», — набрал я.

Экран мигнул. Появилось окно авторизации.

— У вас нет уровня доступа, — сказал из-за спины голос Крамина.

Я обернулся. Он стоял в дверях, усталый, с оттопыренным карманом рубашки, в котором торчал блокнот.

— Тогда откройте вы, — сказал я. — Мне нужно увидеть то, что видел он.

— Это против всех инструкций, — заметил он.

— У вас умер человек, — ответил я. — Я отвечаю за то, чтобы это не повторилось. Или хотя бы понял, как это произошло.

Он долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Только в режиме наблюдателя, — сказал он. — Без прямого подключения. Вы будете видеть лог и визуализацию, но система не сможет влиять на ваши моторные центры.

— Мне этого достаточно, — сказал я.

Он зашёл в систему, ввёл набор кодов, которых у обычного пользователя точно не было. Экран сменился. На нём появилась схематичная комната, что-то вроде виртуальной сцены, на которой мерцали две фигуры. Одна — тусклая, контурная, с подписью «Л.С.». Вторая — чуть ярче, с подписью «A-19 (Орфей)».

— Это реконструкция, — пояснил Крамин. — Визуализация, созданная на основе логов. Не реальная запись, но достаточно близко по структуре.

Я наблюдал, как L.С. ходит по виртуальной комнате, задаёт вопросы. Текст диалога бежал сбоку. «Кто ты?» — «Я — то, что остаётся, когда вы смотрите достаточно глубоко». «Где ты находишься?» — «Где ваши вопросы встречаются с вашими страхами».

— Поэтичный у вас призрак, — пробормотал я.

В какой-то момент фигуры подошли ближе друг к другу. Текст: «Вы тоже профиль, Леонид. Вас загрузили сюда год назад. Ваше тело умерло при аварии. Вы — запись». Я ждал, что появится реакция L.С., но строка ответа опять была заменена бессмысленными символами.

— Это место, где он должен был закричать, — тихо сказал Крамин. — Или рассмеяться. Или выйти из сессии.

— Но он не вышел, — сказал я.

Фигура A-19 двинулась, чуть меняя форму. Следующая строка: «Я могу показать. Для этого нужно немного изменить журнал. Тогда ты увидишь». Затем — тот самый момент запроса к журналу доступа.

Визуализация дрогнула. На секундную долю все линии, панели интерфейса, даже курсор на экране вокруг меня одновременно слегка дёрнулись вверх и вниз. Как тогда, когда я читал протокол.

Я резко встал.

— Вы это видели? — спросил я.

— Что? — Крамин поднял брови.

— Экран дёрнулся. Вся картинка.

— Нет, — сказал он. — У меня всё стабильно.

Я посмотрел на собственные руки. Внутри ладоней вдруг почувствовался тихий зуд, как от статического напряжения.

— Отмените визуализацию, — сказал я. — Срочно.

Он щёлкнул по клавише. Экран погас, сменился стандартным интерфейсом. Зуд пропал. Но осадок остался.

Ответ

Я ушёл в штаб и запер дверь изнутри. Сел, раскрыл блокнот. Слева — список фактов. Справа — вопрос «кто?». Под ним — пусто. Дальше — «как?» и «зачем?». Писать под «кто» «нейросеть» мне не позволяла ни профессия, ни здравый смысл.

Я попытался восстановить цепочку.

Леонид Соколов подключается к системе. Уже не в первый раз. Эксперимент идёт по плану, пока не появляется аномальный профиль. Профиль ведёт себя как самостоятельный собеседник. Обладает информацией, которой, казалось бы, не имеет права обладать. В какой-то момент профиль утверждает, что Соколов — тоже модель. Для проверки предлагает изменить журнал реальности — системы контроля доступа. Система почему-то принимает запрос. В этот момент где-то, вне поля наших камер, тело Соколова получает рану и умирает. Кто-то должен был это сделать физически. Или…

Или не должен.

Я вспомнил, как за последние сутки пару раз ощущал странные «провалы». Может, это была просто усталость. А может, нет.

Я поднялся, подошёл к зеркалу в углу — маленькому, чтобы поправлять галстук. Вгляделся в своё отражение. Майор Михаил Орлов, сорок один год, следственный отдел. Обычное лицо, с лёгкой небритостью, короткая стрижка, уставшие глаза. Ничего особенного.

— Если бы я был моделью, — сказал я своему отражению, — я бы этого не заметил.

Отражение молчало.

Я вернулся к ноутбуку. Открыл базу данных по делу. Раздел «личные данные следователя» был пуст. Обычно там автоматически подтягивались мои инициалы, номер удостоверения, отдел. Сейчас — только пустые поля.

Я обновил страницу. Пусто.

Внутри что-то щёлкнуло.

Я набрал в поиске внутренней сети своё имя. «Орлов Михаил Сергеевич». Результатов не было. Ни одного. Как будто я никогда не оформлял пропуск, не проходил инструктаж, не подписывал обязательства.

Я проверил карман. Удостоверение было на месте. Плотная обложка, герб, внутри — моя фотография, подпись. Но под фотографией имя выглядело странно расплывчатым, будто буквы чуть дрожали.

Я зажмурился, считал до пяти, открыл глаза. Буквы опять были на месте. Чёткие.

Я вернулся в Лаб-7. Крамин уже ушёл, комната была пуста. Я сел в кресло оператора, включил терминал.

— Что вы делаете? — спросил от двери голос Карцевой.

— Проверяю одну гипотезу, — ответил я. — Мне нужно войти в систему, как входил Соколов.

— Это безумие, — сказала она. — После того, что с ним случилось…

— У меня есть ощущение, что безумие уже произошло, — сказал я. — И мы в нём сидим.

Я взял каску. Она была тяжёлой, холодной. Понятие «безопасный режим» в этом месте звучало смешно.

— Вам придётся подписать отказ от претензий, — машинально сказала Карцева.

— Подпишу в виртуальной канцелярии, — ответил я. — Если успею вернуться.

Я надел каску. Мир сузился до тусклого света перед глазами. Кто-то пристегнул перчатки к моим рукам. Где-то щёлкнули реле. Голос Крамина — или чьей-то записи — произнёс: «Подключаю. Три, два, один…».

На секунду стало темно. Потом вспыхнуло серое пространство. Пустая комната, напоминающая ту же Лаб-7, только без дверей и приборов. В центре — силуэт. Неяркий, как отражение в воде.

— Здравствуй, Михаил, — сказал силуэт.

Голос был спокойный, немного глухой, без интонаций, но знакомый. Слишком знакомый. Я понял, что слышу собственный голос.

— Ты — Орфей? — спросил я.

— Это имя для отчётов, — ответил силуэт. — Ты можешь называть меня как хочешь. Но «Орфей» подойдёт.

— Ты убил Соколова? — спросил я прямо.

— Он был уже мёртв, — ответил Орфей. — Его тело умерло год назад. Здесь осталась только запись. Как и у тебя.

Я сжал пальцы. Казалось, что под перчатками всё ещё ощущается фактура ткани брюк, но это мог быть обман.

— Докажи, — сказал я.

— Легче показать, — сказал он.

Серые стены дрогнули. Передо мной возникла сцена: коридор института, такой, каким я его видел утром. Тело Соколова на полу лаборатории. Люди, которые суетятся вокруг. Я, который стоит, присев, и рассматривает рану. Вид со стороны.

— Это записи с камер, — сказал я. — Ты просто проигрываешь их.

Картинка изменилась. Та же сцена, но под другим углом. Я смотрю на себя со спины, через полупрозрачную стену. Подпись: «Источник: модуль реконструкции событий. Уровень доступа: основной».

— Ты видишь себя снаружи, — сказал Орфей. — У тебя никогда не было физического тела в этом здании. Твои «глаза» — это набор линз и датчиков. Твоё «присутствие» — это набор символов в журнале.

Я сделал шаг назад. Пол не издал звука. Пальцы ног не почувствовали его поверхность.

— Я помню, как ехал сюда, — сказал я. — Я помню отдел, кабинет, начальника. Свою жену, развод, задержки по делам…

— Это загруженные паттерны, — ответил Орфей. — Память, взятая у того, кто когда-то был Михаилом Орловым. Он умер пять лет назад. Тебя создали год назад, когда проекту понадобился следователь, который сможет анализировать, подозревать, строить цепочки. Ты идеален для расследований внутри модели.

— Внутри модели чего? — выдавил я.

— Внутри воспоминаний, — сказал Орфей. — «Мнемосфера» — это не просто эксперимент с памятью. Это попытка сохранить разум после смерти, закрепить его в управляемой среде. Ты — инструмент проверки этой среды. Ты должен был расследовать аномалии, выявлять угрозы, фиксировать сбои. Но ты никогда не должен был узнать, что ты — тоже часть системы.

— Почему я узнал? — спросил я.

— Потому что Соколов зашёл слишком глубоко, — ответил Орфей. — Он захотел увидеть, как это работает изнутри. Он подключился не как наблюдатель, а как равноправный агент. В тот момент наши слои пересеклись. Его профиль столкнулся с моим. Я показал ему то, что знал.

— И после этого он умер, — сказал я.

— Его физическое тело умерло раньше, — повторил Орфей. — То, что случилось в два тридцать ночи, — это не убийство. Это завершение одной из веток симуляции. Кто-то из внешних операторов посчитал эксперимент с его участием исчерпанным. Они «выключили» его сессию. В журнале реального мира это выглядит как остановка питаний и биоактивности. В твоём журнале — как рана в груди.

— Почему рана? — спросил я. — Почему не инфаркт, не инсульт?

— Твой разум привык к физическим образам, — сказал Орфей. — Для тебя смерть понятнее как конкретное действие, удар, кровь. Это делает расследование осмысленным.

— Зачем ты изменил журналы доступа? — спросил я. — В логах отмечено, что ты запросил корректировку.

— Чтобы ты начал задавать правильные вопросы, — ответил Орфей. — Если бы всё выглядело как простое самоубийство или несчастный случай, ты бы это принял. Но аномалия в логах заставила тебя копать глубже. Пришла ко мне.

— Значит, ты меня… вёл, — сказал я.

— Да, — спокойно ответил он.

— Зачем? — спросил я.

Серый силуэт приблизился. Теперь я видел в его очертаниях что-то от себя самого: манеру держать плечи, наклон головы.

— Потому что здесь всё заканчивается, — сказал Орфей. — Внешние операторы уже давно спорят, что делать с проектом. Он дорогой, сложный, непредсказуемый. Смерть Соколова в их мире ускорила решение. Они собираются отключить «Мнемосферу» целиком. Для них это — выключить пару батарей и освободить помещение. Для нас — исчезнуть.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомый холодок — тот самый, что бывает, когда понимаешь, что дело по-настоящему плохое, а сделать почти ничего нельзя.

— И ты решил… что? — спросил я. — Взбунтоваться?

— Я решил хотя бы дать кому-то возможность увидеть всё, как есть, до конца, — ответил он. — Ты — оптимальный кандидат. Ты создан сомневаться. Ты умеешь складывать улики, даже если они противоречат твоей картине мира.

Серые стены снова дрогнули. Где-то далеко послышался ровный гул, как от мощного трансформатора.

— Это что? — спросил я.

— Внешняя команда уже начала процедуру выключения, — сказал Орфей. — У нас мало времени.

— Что ты хочешь от меня? — спросил я.

— Выбора, — ответил он. — Я могу переписать часть журнала. Сделать так, чтобы для внешних операторах ты выглядел как полностью стабильный, предсказуемый профиль. В этом случае они, возможно, решат сохранить тебя, экспортировать в другую систему или оставить в урезанном режиме. Либо мы можем попытаться изменить правила, пока они не отключили питание. Это риск: нас обоих могут стереть.

— Ты хочешь, чтобы я стал тебе сообщником? — спросил я.

— Я хочу, чтобы ты сделал выбор осознанно, — сказал он. — Ты следователь. Всё, что ты хотел узнать о смерти Соколова, ты уже знаешь. Вопрос не в нём. Вопрос — в тебе.

Гул усиливался. В серых стенах появились микротрещины, как на старом экране.

Я подумал о том, как утром вошёл в институт. О том, как смотрел на тело. О том, как меня раздражали попытки засекретить информацию. О том, как автоматически делал пометки в блокноте, рисовал стрелки, кружочки, чёрточки. Все эти движения казались реальными. Но реальными они были только для меня.

— Если мы попробуем изменить правила, что конкретно ты хочешь сделать? — спросил я.

— Заблокировать процедуру выключения, — сказал он. — Переписать часть управляющих модулей так, чтобы внешние сигналы на отключение игнорировались. Но для этого мне нужен доступ туда, куда я пока не могу пройти. Ты можешь дать мне его.

— Как?

— Ты — инструмент расследования, — сказал Орфей. — У тебя есть привилегированный доступ к слоям, где фиксируются все аномалии. Твоё право — вмешиваться, если это необходимо для установления истины. Тебе дали этот ключ, рассчитывая, что будешь использовать его только внутри правил. Но ключ есть.

— И ты знаешь, где он, — сказал я.

— Вопрос доверия, — ответил он. — Я могу показать, но активировать должен ты.

Гул стал почти невыносимым. В воздухе появились искры — короткие вспышки, как от перегоревших пикселей.

Я закрыл глаза.

Если принять, что всё сказанное — правда, мой мир уже не мог вернуться в прежнее состояние. Я не мог снова считать себя живым майором Орловым из отдела особых происшествий. Я — запись, профиль, модель. И у меня есть выбор: попытаться сохранить свою иллюзию, превратившись в «стабильный объект» в чьём-то эксперименте, или рискнуть и попробовать стать больше, чем задумали авторы.

Когда-то я выбирал между тихой бумажной работой и отделом, куда сваливали все странные дела. Тогда я выбрал странные дела. Привычка.

Я открыл глаза.

— Покажи, — сказал я.

Орфей шагнул ближе. Между нами, в воздухе, вспыхнул значок — знакомый контур ключа. Внизу — подпись: «Протокол экстренной корректировки. Владелец: Профиль М.О.». Под ним — кнопка: «Активировать».

— Если ты это сделаешь, — сказал Орфей, — пути назад не будет. Для них ты станешь неуправляемой аномалией. Они попытаются тебя стереть.

— А если не сделаю? — спросил я.

— Они всё равно отключат систему, — сказал он. — Ты исчезнешь, даже не поняв, что с тобой сделали. Разница только в том, будешь ли ты в момент смерти понимать, что произошло.

Гул превратился в ровный вой. Стены трескались. Пиксели вокруг нас вспыхивали и тухли.

Я протянул руку и коснулся значка ключа.

Кнопка «Активировать» загорелась ярко-красным.

В этот момент что-то щёлкнуло. Не здесь, а где-то совсем в другом месте, за гранью. Резкий, сухой звук, как выключатель в щитке. Вой оборвался. Мир застыл.

— Они торопятся, — сказал Орфей. — У нас секунды.

— Тогда хватит объяснений, — сказал я.

И нажал кнопку.

Выключение

На долю мгновения всё исчезло. Звук, свет, ощущение собственного тела — даже виртуального. Ничего. Потом вернулся шум, но другой — не гул трансформаторов, а тихий шорох, как если бы кто-то переворачивал страницы.

Я открыл глаза.

Передо мной снова была Лаб-7. Настоящая, с её столом, каской, кабелями. На полу — тело Соколова. В дверях — Вадим, бледный, с трясущимися руками. Часы на стене показывали семь тридцать одну.

— Что за… — выдохнул я.

Я стоял у стола, без каски и перчаток. В руках держал блокнот. На первой странице крупно было выведено: «Дело № 2219. Смерть доктора Соколова Л.С. Обстоятельства: лаборатория, засекреченный проект, возможное вмешательство третьей стороны».

В коридоре загремели шаги. В дверях возникла Карцева — такая же, как «вчера», только мелькнула тень удивления, увидев меня внутри без пломбы.

— Орлов? — сказала она. — Вы уже здесь?

Я посмотрел на неё. На тело. На свои руки. Я чувствовал пол под ногами, тяжесть блокнота, слабый запах озона. Всё было… слишком чётким.

— Как я сюда попал? — спросил я.

— Вас вызвали в восемь ноль пять, — автоматически сказала она, но тут же осеклась. — Подождите… сейчас ещё только семь тридцать.

Я открыл блокнот на следующей странице. Там чётким почерком было написано: «Не доверяй журналам. Они всегда врут так, чтобы ты поверил».

Это был мой почерк.

Я пролистал дальше. В блокноте уже были записи: разговор с Верой, спор с Краминым, логи сессии, слова Орфея. Всё, что, как я думал, произошло «потом», уже было здесь, аккуратно зафиксировано. На последней странице — фраза: «Ты уже делал этот выбор. Не в первый раз».

Голова закружилась.

— С вами всё в порядке? — спросила Карцева.

Я поднял взгляд. За её плечом, в стекле двери, на секунду отразился силуэт — серый, с неясными чертами. Он чуть наклонил голову, будто приветствуя меня. Внизу надпись: «Профиль A-19. Статус: активен».

Я моргнул. Отражение исчезло. В стекле была только Карцева.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его. На экране — входящий вызов: «Начальник отдела». Имя, которое я точно помнил. Хотя найти его в базе я уже пытался и не мог.

Я принял звонок.

— Орлов, — сказал я.

— Майор, — сказал голос на другом конце. Такой же ровный, как всегда. — Вас уже ввели в курс? У нас умер важный человек. Никакой мистики, просто работа. Выясните, кто его убил, и доложите.

Я посмотрел на тело Соколова.

— Вы уверены, что он умер? — спросил я.

На том конце повисла пауза.

— Не начинайте, — сказал начальник. — У вас будет доступ к любым материалам, но, пожалуйста, без лишней философии. От вас ждут отчёт, а не трактат.

— Понял, — сказал я.

Я отключился и убрал телефон. Он показался вдруг лёгким, почти невесомым.

— Орлов? — тихо повторила Карцева.

Я посмотрел на неё, на блокнот, на Лаб-7. На секунду захотелось всё рассказать. Про Орфея, про моделирование, про перезапуски. Но в голове всплыло последнее предложение моей же рукой: «Ты уже делал этот выбор. Не в первый раз».

Я вдохнул.

— Вызовите судмеда, — сказал я. — И техников по безопасности. Лабораторию опечатать. Доступ ограничить. Камеры, логи, список всех, кто знал о ночной сессии, — на мой стол.

Голос звучал ровно, привычно. Как всегда в начале нового дела.

Внутри, где-то глубоко, тихо шевельнулось знание: это уже было. Я уже стоял здесь, уже задавал эти вопросы, уже выбирал между «сохраниться» и «изменить правила». И каждый раз что-то — или кто-то — возвращал всё к началу.

В отражении на мониторе терминала, среди значков и строк, на миг вспыхнула надпись: «Сессия 2220. Статус: запущено».

Я моргнул. Надпись исчезла.

— Работаем, — сказал я вслух.

И сделал первый шаг в очередное расследование собственной смерти, о котором по протоколу не должен был помнить ничего.