Я впервые за долгое время услышал, как у соседа за стеной хлопнула входная дверь. Звук был такой, будто кто-то случайно наступил на прошлое, забытое под ковриком.

Мы с ним не разговаривали лет десять, если не больше. Не ссорились, нет. Просто однажды перестали здороваться. Потом как-то само собой перестали смотреть друг на друга. А потом и ходить стали так, чтобы не пересекаться в подъезде. Смешно, если подумать, учитывая, что наши двери разделяла полоска стены толщиной в ладонь.

Его зовут Семён Петрович, но для меня он долгие годы был просто «сосед справа». Когда я только въехал, он казался мне вечно недовольным. Брови всегда сведены, губы сжаты, плечи высоко подняты, как будто он всё время готовился к удару. Потом я узнал, что у него умерла жена, и как-то стало понятнее, откуда в нём столько тишины.

Но это всё было когда-то. Потом закрутилась своя жизнь: работа, смены, кредиты, редкие выходные. Он жил своей, я — своей. Иногда, просыпаясь ночью, я слышал, как он ходит по квартире — ровным, медленным шагом, будто измеряет пространство. Иногда он ругался на телевизор. Иногда кашлял. Иногда долго не было слышно вообще ничего, и я ловил себя на мысли: «Интересно, он там вообще жив?»

Спросить было не у кого. В подъезде люди менялись, как в поезде: кто-то уезжал, кто-то приезжал. Только он и я были постоянными.

И вот в то утро всё началось с воды.

Кухня, лужа и гордость

Я проснулся от странного шума. Сначала подумал, что идёт дождь — такой липкий, тяжёлый, как бывает в конце августа. Но за окном было сухо. Шум шёл из кухни. Что-то капало, да так бодро, уверенно, как будто собиралось заполнить весь мир.

На полу у батареи уже расползалась приличная лужа. Вода текла по трубе и весело стекала прямо на линолеум.

— Ну всё, приплыли, — сказал я вслух, хотя дома, кроме меня, никого не было.

Я бросился искать, где именно течёт. Под раковиной было сухо, из крана не капало. Зато в месте, где труба уходила под стену — как раз туда, к соседу, — блестели свежие капли. То ли старая сварка потекла, то ли батарея решила уйти в отпуск.

Пока я стоял и чесал затылок, капли превращались в маленький, но напористый ручеёк.

Я перекрыл воду в квартире, насколько смог, но ручеёк только чуть замедлился.

Мысль напрашивалась сама собой: надо звонить в управляющую компанию. Но я знал, как это бывает. В лучшем случае мастер приедет к вечеру. В худшем — завтра. А вода уже с радостью растекалась по кухне и явно собиралась в гости к новому напольному покрытию.

Я стоял босыми ногами в тёплой луже и понял, что другого выхода нет. Надо идти к соседу. Если там такая же история, то вместе хотя бы поймём, где именно прорыв. В конце концов, общая стена, общие трубы — общие беды.

Мысль о том, что сейчас придётся ему звонить, оказалась почему-то труднее, чем сама протечка. Но вода вела себя совершенно равнодушно к моим внутренним драмам.

Я накинул футболку, сунул ноги в шлёпанцы и вышел в коридор. В подъезде пахло пылью, старым линолеумом и чьими-то котлетами. У его двери было так же, как всегда: тёмный коврик, крючок для зонта, старый глазок.

Я постоял секунду, вздохнул и нажал на звонок.

Дверь, которая не открывалась десять лет

Звонок издал еле слышное «динь». Потом тишина. Я подождал, послушал. Вроде бы там что-то пошуршало.

Нажал ещё раз — подольше.

И тут за дверью раздался голос:

— Чего надо?

Голос был хриплый, но довольно бодрый. Значит, жив, — отметил я про себя и тут же почувствовал, как внутри становится немного легче.

— Это… ваш сосед, — сказал я, внезапно поняв, что вообще не знаю, как нормально обратиться к человеку, с которым десять лет молчал. — У меня тут, кажется, трубу прорвало. Со стороны вашей стены. Надо бы посмотреть, не топит ли и вас.

Повисла пауза. Потом послышалось, как поворачивается ключ, щёлкает замок, отходит цепочка. Дверь приоткрылась на ладонь.

Семён Петрович выглянул одним глазом, как будто с той стороны мог быть кто угодно, только не я.

— А, — сказал он и прищурился. — Слева который. С водой у тебя, значит?

— У меня, — кивнул я. — Но течёт, кажется, из этой стены. Можете глянуть у себя, не мокро ли?

Он чуть шире открыл дверь. Выглядел он постаревшим, но не сломленным. Щетина, футболка с вытянутым воротом, спортивные штаны. На ногах — шерстяные носки, видно, вязанные когда-то давно.

— Заходи, — буркнул он, словно это было что-то вроде: «Ладно уж, чего теперь».

Чужая, но знакомая кухня

Я переступил порог и поймал знакомый запах: старый линолеум, чуть влажная штукатурка и ещё что-то неясное, вроде выветрившегося одеколона. В детстве у деда пахло почти так же.

Квартира была аккуратной, по-своему даже уютной, хотя явно многое давно не обновлялось. На вешалке висела только одна куртка. На полке у зеркала стоял стакан с расчёской и какой-то ручкой.

— На кухню, — сказал он и пошёл вперёд, не оборачиваясь, будто я был не гость, а сантехник, которого давно ждали.

В его кухне было удивительно светло. Окно выходило на ту же сторону, что и моё, но почему-то здесь солнце казалось другим — мягче, теплее. На подоконнике стояли две герани в старых глиняных горшках. На столе — аккуратно сложенная газета и чашка с недопитым чаем.

Я машинально посмотрел на пол у батареи и у стены. Там было сухо.

— У вас не течёт, — сказал я, чувствуя, как внутри растёт какая-то нелепая обида. Как будто это нечестно: меня топит, а его — нет.

— Ща, подожди, — буркнул он и присел, проводя рукой по трубе. — Сухо, да… А у тебя сильно?

— Уже лужа приличная. От стены вода идёт… Может, трубу в стене прорвало?

— Если б в стене, меня бы давно уже залило, — сказал он, вставая. — Ладно. Пойдём к тебе смотреть.

Так буднично он это сказал, словно мы с ним каждый день то и делаем, что ходим друг к другу в гости по поводу и без.

Мы вышли из его квартиры, перешли пару шагов по лестничной площадке и зашли ко мне. Я на ходу почувствовал лёгкий укол стыда: у меня было разбрано не идеально. В раковине — две тарелки со вчерашнего ужина, на стуле — рубашка, которую я так и не повесил.

Но Семён Петрович на всё это даже не посмотрел. Сразу прошёл на кухню, будто был тут сто раз.

— О, — только и сказал он, увидев лужу. — Весело живёшь.

Он опустился на колено, провёл пальцами по трубе там, где она уходила в стену. Вода щедро стекала по металлу.

— Воду перекрыл? — спросил он.

— Да. Вон там, в ванной, кран перекрыл. Но всё равно идёт.

— Значит, не всё перекрыл, — пробормотал он. — У тебя стояк общий с верхними. Может, у них идёт, а тебе в подарок.

Я выругался про себя. Значит, придётся ещё и с верхними соседями разговаривать, которых я вообще в лицо не знал.

— Ща, не дёргайся, — сказал он неожиданно спокойно. — Полотенца есть, тряпки какие-нибудь? Надо воду хоть собрать, а то потом грибок пойдёт. И ведро поставь.

Он говорил так уверенно, что я послушно побежал за тряпками. Чувствовал себя мальчишкой, которого старший сосед учит, как правильно выживать в панельном доме.

Совместная ликвидация потопа

Мы минут десять молча собирали воду. Он — неторопливо, но основательно, как будто делал это уже не в первый раз. Я — быстрее, нервно, с оглядкой на телефон, где висел незавершённый набор номера управляющей компании.

— Там не бери, — сказал он вдруг, когда я потянулся за одной из старых тряпок. — Она новая, только из шкафа.

Я удивился — сам себе: как он так быстро сориентировался, где у меня что лежит? А потом понял, что всё просто: старая тряпка всегда выглядит старой, где бы она ни лежала.

— В управляющую уже звонил? — спросил он, выжимая тряпку в ведро.

— Ещё нет. Думал, сначала гляну, что тут вообще.

— Ну давай звони. И скажи, что течёт у стены, стояк где-то. Слово «аварийно» не забудь. Они это слово не любят, но быстрее шевелятся.

Я набрал номер, приготовившись к бесконечному ожиданию. К моему удивлению, взяли практически сразу. Оператор говорила вежливо, но так, будто читала список покупок. Записала адрес, уточнила, не затоплены ли уже нижние соседи, пообещала прислать мастера «в течение дня».

— В течение дня, — сказал я, заканчивая разговор. — То есть когда-нибудь к вечеру.

— Угу, — усмехнулся Семён Петрович. — Знаю я их «в течение». Ладно. Значит, теперь наша задача — не дать твоей кухне превратиться в аквариум.

Он встал, опёрся о колено, нажал рукой на трубу в месте, где она сочилась, и вдруг сказал:

— Давай-ка я у себя стояк попробую перекрыть. Может, хоть напор убавим. Ты пока тут следи, чтоб совсем потопа не было.

И ушёл, не дожидаясь моего согласия.

Начало разговора, которого мы избегали годы

Минут через пять вода действительно стала идти медленнее. Не капать, конечно, но уже не так бодро.

Семён Петрович вернулся взмыленный, но довольный.

— Нашёл у себя в кладовке старый вентиль, — сказал он, вытирая лоб. — Перекрыл наполовину. Верхние, конечно, орать будут, когда у них напор пропадёт, но ничего, потерпят. У них, небось, и стиралка сейчас не работает. А у тебя тут, между прочим, музей древних коммуникаций.

Я хмыкнул.

— Это ещё с момента, как я сюда въехал. Тогда сказали, что трубы нормальные, можно пока не менять.

— Ага. А «пока» у них, как правило, лет десять-пятнадцать. Ну вот, дождался.

Мы опять начали вытирать воду. Лужа уже не расширялась, но оставалась настойчивой. В тишине было слышно, как в соседней квартире кто-то пылесосит, кто-то ругается с телевизором. Город жил своей шумной жизнью, а у нас тут была своя маленькая чрезвычайная ситуация.

— Ты всё тут один? — вдруг спросил он.

Вопрос был простой, почти бытовой, но прозвучал так, будто он осторожно тронул давно заросший травой участок моей жизни.

— Один, — сказал я. — Давно уже. А вы?

Он на секунду замер, потом пожал плечами:

— Тоже. Я-то давно. С тех пор, как Марина ушла. Знаешь… хотя чего ты знаешь.

Я помнил, что у него была жена. Помнил, что её как-то вдруг не стало. Тогда ещё в подъезде шептались, что, мол, не выдержало сердце. Но это было так давно, что всё стёрлось в одну смазанную картинку.

— Слышал только… краем уха, — честно признался я.

— Ну и правильно, — буркнул он. — Люди любят чужое горе обсуждать. Они, знаешь, как новости: пока свежие — интересные, а потом можно выкинуть.

Он замолчал, снова сосредоточившись на воде. Я понял, что больше расспрашивать не буду. Да и не моё это дело, в конце концов.

Неловкое «извини», за которое стыдно и не по возрасту

Мы ещё немного поработали в тишине. Потом он вдруг сел на стул, вздохнул и сказал:

— Слушай… это… я, наверное, тебе тогда привет не ответил.

Я опешил. Слова прозвучали неожиданно.

— В смысле? — не понял я.

— Ну ты когда только въехал. Помнишь, в коридоре здоровался всё время. А я… — он поморщился. — Я тогда вообще ни с кем разговаривать не хотел. Ты мне пару раз «здрасте» сказал, а я прошёл мимо. Ну, дурак был. Думал, что все люди — это такая помеха. А потом как-то поздно стало. Ты перестал здороваться. Я вроде и рад был сначала. А потом всё хотел… скажем, исправиться. Да неловко как-то уже.

Я всмотрелся в него. Передо мной сидел пожилой мужик в старой футболке, немного растерянный, как школьник, который нечаянно разбил мячом окно соседа.

— Я тоже мог продолжить здороваться, — выдавил я. — Но гордость, знаете, штука…

— Глупая, — закончил он. — Особенно в подъездах.

Мы оба криво усмехнулись.

— Ладно, пока труба льёт, давай договоримся, — неожиданно бодро сказал он. — С этого дня мы официально здороваемся. Без этого твоего… как его… «игнора».

— И вы меня на «ты» начали называть, — заметил я.

— А, — махнул он рукой. — Ну что нам тут играть в важность. Соседи же. Мы с тобой, можно сказать, одним бетоном скреплены.

Выясняется, что дом маленький

Пока мы ждали мастера, вода в ведре набиралась медленно, но верно. Семён Петрович пару раз ходил к себе, что-то там подкручивал, возвращался, проверял. Я впервые за всё время заметил, что у него походка чуть прихрамывающая, но очень устойчивая.

— А ты вообще чем занимаешься? — спросил он в какой-то момент. — Раньше я тебя часто ночью слышал. Всё по квартире ходил. Думал, может, сменный какой.

— Ага, — кивнул я. — Я в типографии. Ночные смены часто. Газеты, журналы печатаем.

— Газеты… — протянул он. — Я раньше каждое утро газету покупал. До киоска шёл как на работу. Теперь интернет у вас. Всё само приходит.

— Вы тоже в интернете? — удивился я.

— А куда деваться, — фыркнул он. — Мне внук планшет подарил. Сказал: «Дед, ты давай, осваивайся. Там, говорит, всё». Ну я и осваиваюсь помаленьку. Видеоролики смотрю. Ремонт там, сад, кулинария. Иногда ваши новости. Хотя новости я всё равно терпеть не могу.

— У вас внук есть? — машинально переспросил я.

— Есть, — с какой-то сложной улыбкой сказал он. — Но это отдельная песня.

Он замолчал, а я почему-то не стал спрашивать, где жена, где дети, где сам внук. Вроде бы и интересно, а вроде бы и не моё.

— Ты, кстати, — сказал он после паузы, — когда только заехал, с девушкой вроде был. Всё вместе приходили. Я через глазок видел.

Я кивнул. В голове коротко мелькнула картинка: мы с Лерой тащим коробки, смеёмся, несем торшер, который так и не включили ни разу.

— Разошлись, — сказал я. — Давно уже.

— Ага… — только и произнёс он. И больше не спросил.

Мастер, которого все ждали

Мастер из управляющей приехал часа через полтора. Для их «в течение дня» — это почти рекорд. Невысокий, с усами, пахнущий табаком и холодом с улицы. Посмотрел на трубу, покачал головой, что-то промычал про «старый фонд» и «кто это вообще монтировал».

— Перекрыли уже? — спросил он.

— Я у себя наполовину прикрутил, — сказал Семён Петрович. — Но там, может, и выше идёт. Надо бы у верхних тоже спросить.

— Спросим, — кивнул мастер. — Только сперва тут гляну.

Он полез с инструментами, постучал по трубе, покрутил гайки, выругался. В итоге сказал, что надо менять кусок трубы, а для этого перекрывать весь стояк.

— Ну, значит, и верхним, и нижним повезло, — вздохнул я.

— А что делать, — пожал плечами мастер. — Дом общий, проблемы общие.

Пока он бегал куда-то звонить и согласовывать перекрытие, мы с Семёном Петровичем сидели на кухне, как два совладельца маленького бизнеса, который внезапно попал под потоп.

— Вот ты говоришь, типография, — задумчиво сказал он. — А я раньше в ЖЭКе работал. Тоже по домам ходил. Только в другие времена. Тогда всё как-то понятнее было. Прорвало — идёшь, чинишь. Люди ругаются, но чай нальют. Сейчас все в телефонах. Вон, мастер этот: в одной руке ключ, в другой телефон. Главное, что в телефоне записано, что он к тебе пришёл.

— А вам нравилась эта работа? — спросил я.

— Нравилась? — он задумался. — Знаешь, я вот тогда на неё ругался: мол, тяжело, неблагодарно, грязно. А сейчас вспоминаю и думаю: хорошая была работа. Ходишь по квартирам, видишь, как люди живут. Кто ругается, кто смеётся, у кого суп пахнет, у кого кошка по столу ходит. И вроде бы чужая жизнь, а всё равно как кино без звука.

Я почему-то представил молодого Семёна Петровича в синем комбинезоне с сумкой инструментов. Как он стучит в чужие двери, а ему открывают, ворчат, но всё равно пускают.

Забытая история, которую принёс сосед

Пока мастер сверлил стену, грохот стоял такой, что разговаривать было сложно. Мы пересели в комнату. Я поставил чайник. Почему-то показалось правильным предложить соседу чай. Столько лет бок о бок, и ни разу мы не сидели вместе за столом.

— Не откажусь, — сказал он. — Только без сахара. Давление.

Мы сидели, пили горячий чай из моих не самых чистых кружек. Вода всё ещё понемногу капала на кухне, но уже не так настойчиво — мастер перекрыл стояк почти полностью.

— Слушай, — сказал он вдруг, — а ты ведь… не из этого города родом, да?

— Из другого, — кивнул я. — А что?

— Да так, — он прищурился. — Я всё думал: лицо у тебя знакомое. Но это, видать, уже возраст. Мне теперь в каждом втором кто-то мерещится.

Он замолчал, и я решил сменить тему:

— Вы говорили, что раньше в ЖЭКе. А как вообще сюда переехали?

— Вот в эту квартиру? — он кивнул в сторону стены. — Давно дело было. Я сначала с Мариной в «хрущёвке» жил. Потом очередь дали, метраж побольше. Дочка росла, надо было место. Там, кстати… — он на секунду замялся, — там мы с женой однажды тоже с соседями так же познакомились. Через потоп.

— Тоже трубу прорвало? — спросил я.

— Ну… — он усмехнулся. — Там другая история была. Там сверху парень жил, совсем зелёный, с маленькой дочкой. Жена у него рано умерла. Он её сам растил. Добрый был, но растерянный. Всё забывал: то кран не закроет, то свет не выключит. Однажды ребёнок в ванной кран открыл, а он заснул. Воду, конечно, прорвало — мы внизу всё на себя приняли.

Я слушал и почему-то чувствовал, как у меня внутри сжимается горло. История была до боли знакомая, хотя я точно знал, что он говорит не обо мне: у меня не было детей.

— Я тогда на него орал, как сумасшедший, — продолжал он. — Представляешь: ночь, потолок льёт, мебель всё мокрое. Я к нему вломился, а он стоит посреди кухни, в одних штанах, с мокрой девчонкой на руках и сам как ребёнок потерянный. И я… как накричу на него. Соседи сбежались, жену мою тогдашнюю разбудили. Она потом на меня сутки ругалась, говорила: «Ты видел, в каком он состоянии? Ты видел, что он один? Ты хоть спросил, нужна ли помощь?» А я что… я про мебель думал. Про ремонт. Про то, что всю ночь воду выкачивать. Дурак был.

Он сделал глоток чая, глядя в одну точку.

— Потом-то, конечно, мы с тем парнем подружились. Я ему что-то по дому помогал. Девчонка его у нас сидела иногда. Марина её любила очень. А я всё вспоминал, как тогда орал. И как он стоял, зажатый между ванной и дверью, мокрый и потерянный. До сих пор стыдно, хотя прошло-то… Господи, сколько прошло.

Он посмотрел на меня, словно только сейчас осознал, что говорит вслух.

— Извини, что лезу со своими стариками воспоминаниями, — сказал он. — Просто этот потоп твой как-то всё поднял.

— Ничего, — сказал я. — Интересно слушать.

Когда мастер уходит, остаются стены

К вечеру трубу поменяли. Мастер ещё раз всё проверил, пару раз что-то записал в своём телефоне и сказал:

— День-два посушите, потом можно будет ремонт делать. Но лучше бы вам весь стояк менять. Я, конечно, ничего не навязываю, но…

— Знаем, — хором сказали мы с Семёном Петровичем и переглянулись.

Мастер ушёл, прихватив с собой кусок старой трубы — на память, наверное. В кухне стало неожиданно тихо. Никаких капель, никаких звонков, никакого грохота.

— Ну что, — сказал Семён Петрович, поднимаясь со стула. — Вроде, живы остались.

— Спасибо вам, — сказал я. — Один бы я тут точно не справился.

— Ой, брось, — отмахнулся он. — Чего я сделал-то? Пол вытер да вентиль покрутил. Это не помощь, это так… соседский рефлекс.

Он двинулся было к двери, но вдруг остановился, посмотрел на стену между нашими квартирами и сказал:

— Слушай, а давай по-честному. Ты ведь тоже думал, что я… ну это… вредный старик?

Я смутился, но кивнул:

— Было такое. Не то чтобы вредный, скорее… закрытый какой-то.

— А я тебя всё время считал, — он покривился, — таким, знаешь, городским. Который с носом кверху. Я-то деревенский, у нас по-другому. У нас, если сосед мимо пройдёт и не поздоровается — сразу беда. А тут вы все ходите, как тени. И я подумал: ну раз он первый раз прошёл мимо, второй раз тоже, то и третий пройдёт. А ты, оказывается, просто обидчивый.

Мы оба засмеялись. Смех был немного натянутый, но всё равно настоящий.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду. Если что — стучи. У меня там ещё старые тряпки найдутся.

— И вы тоже, — кивнул я. — Если у вас что — звоните. Я же теперь тоже не тень.

Он уже почти вышел в коридор, когда раздался звонок в дверь. Мой. Не его. Звонок был резкий, нетерпеливый.

Мы переглянулись.

Нежданные гости

Я открыл дверь. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с чем-то. Короткие тёмные волосы, пальто расстёгнуто, на плече сумка. Лицо знакомое. Жутко знакомое. Я смотрел на неё и никак не мог понять, откуда.

— Здравствуйте, — сказала она. — Это… вы, наверное, Алексей?

— Да, — ответил я, ошеломлённый. — А вы…

— Я… — она улыбнулась чуть натянуто. — Я Марина. Тётя… ну, в общем, знакомая. Можно?

Я отступил в сторону, пропуская её в коридор. Семён Петрович застыл у меня за спиной, и в тот момент, когда женщина переступила порог, его рука, которой он держался за косяк, дрогнула.

— Марина… — тихо сказал он.

Она обернулась. Они уставились друг на друга так, будто увидели привидение.

— Здравствуйте, Семён, — сказала она после паузы.

— Ты… — он сглотнул. — Ты чего здесь?

Я стоял между ними, как случайный свидетель чужой истории, и пытался сложить пазл в голове. Мастер по трубам, жена Марина, внук с планшетом, потопы, соседи…

— Я… — она замялась. — Я к Лёше пришла. Мы переписывались. Насчёт квартиры. Я же его… ну, вроде как крестила когда-то. Мы знакомы давно. Я вообще-то подумала, что вы уже…

Она осеклась, посмотрев на него внимательнее.

— Знали друг друга? — не выдержал я. — Подождите. Вы… вы моя… крёстная Марина из того города? Из старой квартиры?

Она кивнула.

— Ты тогда был маленький совсем. Я к вам часто приходила… Пока не уехала.

— А вы… — я медленно повернулся к Семёну Петровичу. — Вы сказали, жена у вас Марина…

Он усмехнулся как-то криво, с горечью:

— У меня тоже. Только, как видишь, жены у меня нет, а Марина — есть. Жизнь такая, Лёша. Оказывается, мир правда тесный, а дома у него — ещё теснее.

Как всё оказалось другим

Мы прошли на кухню втроём. Я поставил ещё чайник — теперь уже автоматически. В голове был шум, точно такой же, как от того утреннего потопа.

— Подождите, — сказал я, пока вода закипала. — Я вообще ничего не понимаю. Марина, вы… вы моя мамина подруга. Вы пропали, когда мне было лет десять. Мама говорила, что вы переехали в другой город. А вы… живёте за стенкой всё это время?

— Я… — Марина опустила глаза. — Нет. Я жила в другом районе. Потом… мы с Семёном развелись. Я съехала. Эта квартира ему осталась. А потом… ну, всё как-то завертелось. Мама твоя перестала со мной общаться. Я уехала ненадолго. Потом вернулась. Хотела к тебе зайти, но…

— Но что? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается старая, забытая обида на всех сразу.

— Но я увидела, как ты, — она посмотрела на меня, — идёшь по подъезду, а рядом твой отец. И вы проходите мимо Семёна, как мимо стены. И я подумала, что… что, наверное, лучше мне не путаться под ногами. Твоя мама тогда была очень зла на меня… за то, что я…

Она запнулась, глянула на Семёна.

— За то, что ты от меня ушла, — закончил он спокойно. — Твоя мама считала, что я плохо с ней обращался. И была в чём-то права. Я тогда много чего делал плохо. И кричал много. И на кого не надо. И на кого надо тоже.

Я сел. Стул подо мной скрипнул.

— Подождите, — сказал я. — Вы хотите сказать, что вы… те самые соседи, которые жили у нас сверху, когда я был ребёнком?

— Нет, — одновременно ответили они и переглянулись.

— Мы жили прямо через стенку от вас, — поправил Семён. — Тогда. В старом доме. Помнишь, ты в детстве всё в стенку стучал машинками? Это ты нам по стенам ездил. Я тогда злился, а сейчас вспоминаю — с улыбкой.

Меня будто кто-то огрел по голове. Я вспомнил: длинный коридор, дверь справа, облезлый коврик. Сосед, который вечно хмурый. Тётя Марина с пирогами. Посуда, которая иногда звенит за стеной. И тот самый случай, когда нас затопило сверху. Только в моей детской памяти всё перепуталось: кажется, что потоп был откуда-то свыше, а сосед снизу ругался…

— Но как… — я замедленно выговорил. — Как так вышло, что мы все оказались в одном подъезде и не узнали друг друга?

— А очень просто, — вздохнул Семён. — Ты вырос, поменялся. Я постарел, постригся по-другому, потолстел, похудел, снова потолстел. Марина уехала, вернулась. Мама твоя, как я понял, умерла…

Я кивнул. Горло сжалось.

— А я, — продолжил он, — когда увидел тебя в первый раз в этом подъезде, подумал: лицо знакомое. Но, как сам понимаешь, мне много кто за эти годы знакомым казался. Я тогда как раз после похорон жены был. Голова не тем занята. Ты ко мне пару раз с «здрасте» обратился, а я, прости, даже не сразу понял, кто ты. А потом… Потом уже и неловко. Надо было остановить время, развернуть тебя за рукав и сказать: «Лёшка, это я, твой тот самый сосед, который ругался на машинки». Но… я струсил.

— А я… — Марина тихо сжала в руках ручку сумки. — Я долго не могла решиться. Знала, что ты здесь живёшь, — она посмотрела на меня. — Подруга старую прописку нашла, потом кто-то из соседей рассказал, что твои родители разъехались, а потом, что мать умерла. Я хотела прийти раньше… Но каждый раз думала, что уже поздно. Что у тебя своя жизнь. Что я только соль на старые раны насыплю. А тут, — она посмотрела в телефон, — ты вдруг написал в объявлении, что сдаёшь комнату. Я поняла, что это ты. Позвонила…

Я вспомнил: пару дней назад я выложил объявление, что ищу соседа по квартире, чтобы полегче с оплатой. В числе откликов было сообщение от «Марина, 55 лет». Мы чуть-чуть переписывались. Она написала, что знает этот район, что жила когда-то неподалёку. Я не придал значения.

— И я решила: всё. Хватит прятаться. Пойду. В крайнем случае, пошлёт, — она криво улыбнулась. — Привыкла уже.

Мы сидели троём за моим неказистым столом, и я внезапно понял, что вся эта история с трубой — это просто повод. Труба — это мелочь. Настоящая протечка была где-то в другом месте, между квартирами, годами и людьми. Что-то прорвало в прошлом, и вода пошла сквозь стены.

Смена перспективы

— Знаете, что самое странное? — сказал я после длинной, тяжёлой паузы. — Я всё детство думал, что соседи — это случайные люди, которые просто ходят мимо твоей двери. Что они никак к тебе не относятся. Что это фон. А вы, оказывается…

Я не закончил фразу. Слова застряли.

— А мы, оказывается, твоя история, — спокойно сказал Семён Петрович. — Просто ты нас выключил в какой-то момент. Как телевизор. Обиделся, разозлился. И решил, что без соседей проще. Я, кстати, так же делал. Думал, что чем меньше людей — тем меньше боли. А выходит наоборот: чем меньше людей, тем больше пустоты.

Марина смотрела на нас обоих, и в её глазах было что-то новое — то ли облегчение, то ли усталость.

— Вот что, — сказал неожиданно Семён. — Я, пожалуй, пойду. Вы тут… поговорите. Вы давно должны были это сделать. А я… я потом подтянусь, если не выгоните, конечно.

Он поднялся, оглядел кухню, стену, нас, и вдруг добавил:

— И знаешь, Лёха… Если когда-нибудь у тебя опять что-нибудь прорвёт — не жди десять лет, чтобы в дверь позвонить. Ни ко мне, ни к другим. Ладно?

Я кивнул. Слова были простыми, но мне показалось, что он говорит не только о трубах.

Дверь за ним закрылась мягко. В квартире стало как-то иначе — свободнее, но и тяжелее одновременно.

Последний штрих

Мы с Мариной ещё долго сидели и говорили. О маме, о том, как всё тогда сложилось, кто на кого обиделся, кто что недосказал. Иногда я злился, иногда смеялся, иногда молчал. Было больно, но по-другому: будто я наконец-то разлеплял старую, давно засохшую рану, чтобы она зажила нормально.

К вечеру она встала.

— Я, наверное, пойду, — сказала. — Не буду тебя перегружать. Я… подумаю ещё насчёт комнаты. Может, ты ещё сто раз передумаешь, захочешь ли вообще видеть меня под одной крышей.

Я проводил её до двери. В коридоре, возле моей двери, она остановилась и вдруг постучала в соседнюю — в ту самую, где жил Семён Петрович.

— Ты чего? — вырвалось у меня.

— Ну… — она улыбнулась чуть грустно. — Кажется, я кое-кому должна пирог. За старые времена.

Через минуту дверь отворилась. Семён выглянул, посмотрел на нас, на Марину, на меня. У него в руках была та самая кружка, из которой он пил у меня чай — значит, он не уходил далеко, не убегал от разговора.

— Я тут, — сказал он. — Насовсем. Куда мне деваться-то.

Марина глубоко вдохнула.

— Давай начнём с того, что ты тогда… — она запнулась, — не кричал на того парня. Помнишь, который с дочкой жил?

Семён удивлённо приподнял брови.

— В смысле — не кричал?

— Ну… — она повернулась ко мне. — Ты же тогда с детской комнаты слышал только его слёзы и что соседи ругаются. А на самом деле… — она снова посмотрела на Семёна, — ты ведь потом к нему пришёл. Без шума. И помог ванну вычерпать. И проводку проверить. Я помню, как он потом тебе руку жал, как на спасителя смотрел. Просто дети слышат только первую часть — шумную. А тихое, хорошее… оно отдельно живёт.

Я застыл. В памяти всплыло: ночь, вода, крики, мама, которая меня к окну уводит, чтобы я не смотрел на мокрый коридор. И действительно: я помнил только шум. А всё, что было после, оказалось как будто вырезано из моей личной версии фильма.

— Так что, Лёша, — сказала Марина, — может, не всё у нас было так ужасно. Просто ты рос, как мог. Мы жили, как умели. И соседи у нас были не только плохие.

Семён посмотрел на меня долго и внимательно. Потом вздохнул и сказал:

— Значит, договорились. Перепишем историю. Без крика. С ремонтом, — он кивнул в сторону моей кухни, — и без потопа. По возможности.

Я вдруг понял, что в детстве всегда думал: соседи — это люди, которые портят тебе жизнь шумом и сверлением по утрам. Теперь же стояли двое, которые каким-то странным образом всю мою жизнь тихо присутствовали за стеной. И, возможно, иногда спасали, даже если я этого не замечал.

Я посмотрел на их лица — усталые, с морщинами, но живые — и сказал:

— Ладно. Тогда с завтрашнего дня у нас генеральный ремонт истории. Начнём с кухни. А там, глядишь, и до подъезда доберёмся.

Семён усмехнулся.

— Главное, — сказал он, — если что потечёт — сразу стучи. Не жди десять лет.

И в этот раз я уже точно знал, что речь идёт не о трубах.