В день, когда всё изменилось, он вышел из офиса в обычное время. Было около семи вечера, улица заполнялась людьми, машины стояли в плотном потоке. Он шёл к метро, пролистывая на телефоне новости и уведомления рабочих чатов.

Возле подземного перехода лил дождь. Асфальт блестел, на ступенях скапливалась вода. Он убрал телефон в карман, спустился вниз и попробовал обойти лужу. Край ступени оказался скользким. Нога съехала, тело накренилось вперёд. Он почувствовал удар плечом о металлический поручень, затем короткое падение.

Дальше была темнота. Звуков метро и города не осталось. Пауза длилась неопределённое время, без ощущений.

Сознание вернулось рывком. Первое, что он заметил, — запах. Влажная земля, дым, что-то кислое и прелое. Над ним виднелось серое небо, без привычной сетки проводов и силуэтов высоток. Под спиной была холодная глинистая почва.

Он сел. Одежда изменилась. Вместо рубашки и джинсов — грубая ткань серого цвета, перепоясанная ремнём. Ноги были в лаптевидной обуви, обмотанной тесёмками. Телефона в кармане не оказалось. Карманов тоже не было.

Вокруг тянулся невысокий холм, дальше — редкий лес. Сбоку виднелась дорога, вытоптанная колеями. По ней медленно двигалась повозка, запряжённая парой лошадей. На повозке сидели двое мужчин в длинных кафтанах. Увидев его, они остановились и уставились, не проявляя явного удивления. Старший что-то спросил. Он не понял отдельных слов, но общий смысл улавливал. Звучала древняя версия знакомого языка, с непривычными ударениями.

Он попробовал ответить. Собственная речь прозвучала иначе, чем обычно: медленнее, с растянутыми гласными. Мужчины переглянулись и махнули ему садиться. Он забрался в повозку. Лошадь дёрнула, колёса заскрипели.

Город показался ближе к вечеру. Деревянные стены, ров, частокол. У ворот — стража с копьями. Люди в шерстяной одежде, женщины с платками, дети босиком. Никаких машин, проводов, витрин. Внутри — улица, утыканная срубами, мастерские, скот, запах дыма и навоза. Всё соответствовало школьным иллюстрациям по истории, но внимание цеплялось за мелкие детали: засмолённые швы на крышах, утрамбованный мусор у стен, способы, которыми люди носили воду и дрова.

Мужчины с повозки отвели его к человеку, которого назвали посадником. Тот сидел в просторной избе, на лавке возле стола. Лицо широкое, борода аккуратно подстрижена. Он выслушал рассказы спутников, потом внимательно посмотрел на незнакомца.

Посадник задал прямой вопрос: откуда он. Он ответил уклончиво, используя расплывчатые формулировки о «дальних местах» и «дороге, которую не объяснить». Посадник не проявил интереса к деталям. Его больше занимовало, чем гость может быть полезен.

Ему предложили выбор: стать работником на складе, идти в дружину или заняться торговлей под чьим-то присмотром. Он выбрал торговлю. В его прежней жизни он работал аналитиком в отделе, связанном с логистикой. Таблицы, графики, отчёты. Эти навыки казались ближе к учёту товаров, чем к оружию.

Первое время он жил в маленькой клети при амбаре. Ему показали мешки с зерном, шкуры, мёд, воск, железные заготовки. Объяснили, что приходит из окрестных деревень, что уходит дальше по реке. Учёт вели зарубками на палках, узелками на верёвках и словами. Письменность применялась редко, на бересте, коротко и по делу.

Он начал делать отметки по-своему. Несколько ночей ушло на поиск подходящей системы. В голове всплывали образы электронных таблиц, но инструментов для точного повторения не было. Он нарезал тонкие дощечки, делил их на поля, придумал условные знаки. Вскоре к нему привыкли как к человеку, который "любит считать". На складе стало меньше путаницы. Хозяин — старший купец, державший несколько лодей и людей, — отмечал лишь результат: товар вовремя, недостач мало.

Так прошло несколько лет. Ощущение, что всё происходящее — сон, постепенно отступило. Утренние обязанности, сезонные циклы, подъемы воды в реке, приезды чужих купцов — всё повторялось достаточно регулярно, чтобы мозг признал это системой, а не случайностью.

Современные слова исчезали из обихода. Иногда они всплывали во сне, но утром становились расплывчатыми. В какой-то момент он поймал себя на том, что не может вспомнить точный вид своего прежнего офиса. Остались только обобщённые картинки: ряды столов, свет мониторов, кофемашина. Лиц коллег стиралось.

Он обзавёлся новым именем, удобным для окружающих. Его звали теперь Ивашкой, потом Иваном. Фамилия потерялась как ненужный элемент. Родственников здесь у него не было. Это не вызывало вопросов. В городе встречались люди издалека, иногда без прошлого, понятного окружающим.

Торговые пути по реке, пешие дороги, зимние санные караваны стали основой его расписания. Он научился различать меха на ощупь, оценивать качество железа по звуку удара, прикидывать будущую цену соли и мёда в зависимости от погоды и слухов.

Современные концепции иногда находили применение. Он стал разбивать товары на группы по оборачиваемости, хотя таких слов не употреблял. Лёгкие и дорогие вещи предпочитал держать ближе к себе, тяжёлые и дешёвые — отдавать на хранение другим. Людям вокруг это казалось просто "умением не разбрасываться".

Через несколько лет старший купец предложил ему долю в одном из рейсов. Лодья должна была идти вниз по реке, с мёдом, воском и полотном. Взамен на вложенную долю он получал право распоряжаться частью товара и прибылью. Иван согласился. Он вспомнил банковские вклады и инвестиции, но здесь всё было проще: если лодья вернётся — будет доход; если нет — убыток.

Плавание прошло без происшествий. Они шли по знакомым городкам, меняли груз на серебро, привозили обратно соль и ткани. Он аккуратно записывал в свои дощечки сделки, курсы обмена, приметы пути. По возвращении его доля выросла. С этого момента его стали называть купцом без оговорок.

Дальше начался период накопления. Он обзавёлся собственной избой, затем второй — под склад. Нанял парня из деревни в помощники. Тот выполнял простые поручения, учился считать и записывать. Иван отмечал, как постепенно повторяются его собственные шаги: сначала грубая работа, потом простые записи, затем участие в переговорах.

Иногда в город приезжали странные люди — волхвы, сказители, странники. Они рассказывали о далёких землях, где море не замерзает, где землю трясёт, где строят дома из камня на десятки человек. В некоторых описаниях он узнавал то, что раньше видел в новостях и фильмах, но без технических деталей. Например, упоминание о "железных повозках без коней" в рассказе одного старика, который "видел во сне" странный город. Иван слушал молча, не вмешиваясь.

В зеркале воды он иногда рассматривал своё лицо. Оно менялось. Линия подбородка стала жёстче, на лбу появились складки. Волосы трогала ранняя седина. Возраст шёл. Ничего необычного в этом не было.

О прошлом он вспоминал всё реже. Мемы, приложения, бренды, которые раньше занимали ежедневное внимание, растворялись без практического применения. Сохранялись отдельные принципы: любая система стремится к учёту, информация имеет ценность, поведение людей подчиняется повторяющимся моделям. Эти мысли вписывались в местный уклад без конфликтов.

Однажды на торгу он увидел предмет, который выбивался из общего ряда. На прилавке у приезжего торговца издалека между ножами, амулетами и стеклянными бусами лежала гладкая тёмная пластина, примерно с ладонь. Материал напоминал ему пластик или стекло. Поверхность была поцарапана, но местами всё ещё отражала свет непривычно ровно.

Он взял пластину в руки. Она была лёгкой, холодной. Края — ровно обрезанные, с мельчайшими сколами. На обороте виднелись остатки когда-то нанесённого рисунка — сетка тонких полос. Человек, привёзший это, объяснил, что нашёл её возле реки, после сильного размыва берега. Там же были какие-то кости и гнилые доски.

Для окружающих это был просто "чудной камень". Для Ивана предмет многое напоминал. В голове вспыхнуло слово "экран". Память отозвалась образами смартфона, планшета, разбитого монитора. Он не стал произносить этих слов вслух. Между объяснением и молчанием он выбрал второе.

Он купил пластину за символическую цену: несколько монет и кусок дорогой ткани. Торговец охотно согласился, вещь не имела понятного применения. Иван унес находку к себе, спрятал за сундуком. Ночью он долго рассматривал её при свете лучины. Пластина оставалась просто куском застывшего неизвестного материала. Никаких скрытых свойств она не проявляла.

Следующие годы прошли без резких событий. Пластина лежала на своём месте, становясь привычной деталью обстановки. Время от времени он доставал её, смотрел, клал обратно. В его жизни продолжались базары, поездки, переговоры, свадьбы и похороны в городе. Люди рождались и умирали, болезни и пожары сменяли друг друга по обычным причинам.

Старый купец, под началом которого он начинал, умер зимой после тяжёлой хвори. Перед смертью он позвал Ивана и, не тратя времени на длинные речи, передал ему часть дел в обмен на заботу о семье. Иван согласился. Это означало увеличение сложностей, но также и расширение возможностей.

Он стал одним из заметных людей в городе. Его приглашали на советы, у него спрашивали мнения. Он не стремился к дополнителной власти, но не избегал ответственности, если она касалась торговли. Он держал в памяти цены за десятилетия, случаи неудачных и удачных сделок. Для окружающих это выглядело как "хорошая память".

С возрастом болезней становилось больше. Плечо, ударившееся о поручень много лет назад в подземном переходе, периодически ныло, особенно к сырой осени. Никто вокруг не знал, что тогда случилось. Иван тоже описывал это как "старую травму".

Однажды весной город охватил пожар. Сгорела часть посада, несколько складов, пара дворовых. Огонь дошёл до его улицы, но ветер в последний момент изменил направление. Дом уцелел, но случившееся напомнило хрупкость накопленного.

После пожара он составил для себя перечень имущества и долгов на отдельных дощечках, разложил их по мешкам, пересмотрел заначки серебра, мехов и зерна. Пластину он также отметил в отдельной записи как "камень чёрный, один". Это выглядело логично по внутренней системе.

В середине лета во время очередной поездки по реке они попали в бурю. Лодью качало, вода заливала палубу. Люди бросали дёжки за борт, кричали, молились. Иван считал волны и интервалы между ударами. Это не помогало, но удерживало мысли в привычной структуре. Они выбрались. Один человек утонул, товар пострадал. Это тоже вошло в его статистику.

Лет через тридцать после первого дня в повозке (по его примерным подсчётам) тело стало чаще напоминать о себе. Зрение ухудшалось, слух глох на одно ухо. Он чаще передавал поручения помощникам, больше времени проводил в избе, сортируя ранние записи, кое-что уничтожая, кое-что дополняя комментариями.

Иногда к нему заходили молодые купцы и спрашивали совета. Он рассказывал простые вещи: не класть всё в одну лодью, не связываться с людьми, чья репутация неизвестна, не верить единственному слуху. Эти рекомендации не отличались от того, что он слышал однажды от своих начальников в другом времени, но формулировки стали иными.

В конце одной осени он заболел. Началось с насморка, потом добавился кашель, лихорадка. Лекари принесли отвары, припарки. Состояние то улучшалось, то снова ухудшалось. В какой-то день он понял, что силы не возвращаются. Ему было трудно сидеть, говорить, передвигаться.

Он попросил, чтобы его перенесли на лавку у стены, где висели мешочки с записями, виселица с одеждой и лежала та самая пластина. Ему принесли её в руки. Пальцы дрожали, но хватка сохранялась.

Он рассматривал собственную жизнь как цепочку сделок, в которых выигрыши и потери в итоге складывались в нейтральный баланс. Дальше, по его оценке, шёл этап, который считать уже не нужно. Это была не философия, а констатация.

Ночью дыхание стало тяжёлым. Голоса вокруг звучали глухо. Он лежал, держа пластину в руках. В какой-то момент он ощутил знакомый провал в темноту, похожий на тот, который случился когда-то в подземном переходе.

Выход

Свет ударил резко. Не солнечный — искусственный, ровный. В ушах звенело. Воздух пах озоном и чем-то стерильным. Над лицом наклонялось незнакомое устройство с объективами. Голос женский, ровный, произнёс рядом:

— Сеанс завершён. Фиксирую полное погружение, самодеактивация по возрастному сценарию.

Он открыл глаза. Над ним — белый потолок с вмонтированными панелями. Слева — прозрачная стена, за которой виднелся ряд таких же капсул. В каждой кто-то лежал, кто-то уже поднимался, кто-то ещё оставался неподвижным.

Его тело находилось в мягком ложе, закреплённом ремнями. Он почувствовал непривычную лёгкость рук: суставы не болели, кожа была гладкой. На нём был тонкий комбинезон с датчиками. На запястье — браслет с мерцающим дисплеем.

Женщина в серой униформе помогла ему сесть. На её бейджике значилось: "Инструктор, модуль исторических симуляций". Она спросила стандартным тоном:

— Как самочувствие, Алексей? Ориентируетесь во времени и месте?

Имя прозвучало знакомо и чуждо одновременно. Внутри возникла короткая пауза, пока две системы координат — купеческая и офисная — пытались совместиться.

Он осмотрелся. На стене напротив висел большой экран с логотипом компании. Под ним бежала строка: "Корпоративный тренажёр принятия решений. Модуль: Древнерусская торговля. Сеанс: 6 часов 24 минуты. Участник: Алексей Громов".

Число часов не совпадало с ощущением прожитых десятилетий. Для внутренних часов разрыв был значительным. Тело же явно провело в капсуле не так долго. Мышцы не атрофировались, волосы не поседели. Руки были молодыми. Пальцы чистыми.

Инструктор протянула ему планшет:

— Ознакомьтесь с отчётом по сессии. Ваши решения лягут в основу обновления рекомендательной модели для торговых сценариев.

На экране было несколько вкладок. "Маршруты", "Риски", "Распределение капитала", "Поведенческие паттерны". В отдельной строке значилось: "Особенности сессии: участник проявил устойчивое следование собственной системе учёта, интеграция в социальную среду — полная, попыток досрочной деактивации не предпринимал".

Он пролистал отчёт. Там, в виде диаграмм и таблиц, были отражены его решения: от выбора первой повозки до покупки чёрной пластины. Последний пункт отмечен флажком: "Неожиданное внимание к артефакту. Обнаружен элемент саморефлексии. Требуется анализ".

Инструктор попросила описать ощущения от симуляции. Он сухо перечислил: ясность структуры, логичность экономических связей, постепенную потерю исходных воспоминаний, появление новых якорей. Женщина делала пометки.

— Вас не смутило, — уточнила она, — что мы встроили в среду предмет из вашего времени? Это была проверка реакций на аномалии.

Он вспомнил пластину. В памяти всплыла сцена торга. Он ответил:

— Это вписалось в картину. Для среды не было существенного нарушения. Для меня — да. Но параметров выхода это не изменило.

Инструктор кивнула.

— Хорошо. Есть ещё один момент. Ваша базовая линия личности — офисный аналитик, тридцать два года. Но в ходе симуляций с прошлых сессий зафиксировано, что модель предпочитает долгие циклы с накоплением опыта. Это создаёт плотный слой воспоминаний, который сложно отделить от исходных. Рекомендуем пройти процедуру частичного очищения.

Он посмотрел на неё. Слова "базовая линия" и "модель" указывали на то, что для присутствующих его личность в прошлом и сейчас — набор параметров.

— Сколько было сессий до этой? — спросил он.

Инструктор листнула список на планшете.

— Семь. Варианты: купец на пути из Хорезма, артелщик на Севере, мелкий ростовщик в уездном городе, владелец лавки в дореволюционном Петербурге и так далее. Во всех случаях вы демонстрировали схожие паттерны: стремление к учёту, сниженное внимание к статусу, высокую устойчивость к культурному шоку.

Он попытался вспомнить эти жизни. В ответ пришли разрозненные картины, плохо сшитые между собой. Они казались одновременно его и чужими. Инструктор продолжила:

— После очищения вы сохраните только метаданные опыта, без детальных воспоминаний. Это рекомендованный протокол, чтобы не перегружать рабочую личность. Ваша основная задача — участвовать в калибровке моделей для клиентских сервисов. Симуляции — лишь инструмент.

Он кивнул. Внутри колебаний не возникло. Решение выглядело логичным: лишний шум мешает анализу. Это совпадало с принципами, которыми он руководствовался как в капсуле, так и до неё.

Ему предложили подписать согласие на процедуру. На экране всплыли строки: "Подтверждаю добровольное участие", "Согласен на обработку воспоминаний", "Осознаю, что симулируемые периоды не являются фактически прожитой жизнью".

Он остановился на последней фразе. Мысль, что десятилетия торговли, рек, огня, сделок, имен и лиц — "не фактически прожитая жизнь", требовала уточнения. Он посмотрел на свои руки. Они не знали тяжести мешков с зерном, не помнили холода зимних переправ. Но внутри присутствовали устойчивые схемы поведения, сформированные там.

Он поставил подпись стилусом. В момент касания экрана в голове вспыхнул короткий образ: Иван, сидящий в своей избе, держащий чёрную пластину. Взгляд у обоих был одинаковый по направлению — на предмет, вызывающий сомнение в природе происходящего.

Процедура заняла несколько минут. Ему надели лёгкий шлем, попросили расслабиться. Серия световых вспышек, лёгкое давление в висках, затем вязкая тишина. Мысли стали менее густыми, некоторые образы отошли на второй план, будто их отодвинули за закрытую дверь.

Встав, он почувствовал усталость, похожую на ту, что бывает после долгой смены. Инструктор протянула ему форму сотрудника и пропуск. На пропуске было его фото — современное, короткая стрижка, ровный взгляд.

— Вам положен перерыв, — сказала она. — Можете сходить в кафетерий. После обеда — брифинг по новой серии. Клиент запросил симуляцию торговых сетей в раннем индустриальном Китае.

Он вышел в коридор. Тут были белые стены, гладкий пол, редкие люди в такой же форме. На стенах — плакаты с лозунгами о "переживаемых данных" и "погружении для точности прогноза". В конце коридора находилось окно. За ним открывался вид на город с небоскрёбами, транспортными магистралями, рекламными экранами.

В кафетерии он взял кофе и сел к окну. Движение на улицах напоминало ему речные потоки. Поток машин, поток людей, поток цифровых сигналов. На столике рядом лежала газета. На первой полосе — заметка о новом сервисе "Исторический маркет", который обещал пользователям "самый точный прогноз цен и спроса на любые товары".

Внизу мелким шрифтом было написано: "Данные основаны на многократных симуляциях реальных поведенческих сценариев в различных эпохах".

Он допил кофе и машинально провёл пальцем по гладкой поверхности стола. Жест напоминал движение, с которым он когда-то гладил чёрную пластину в своей избе. Вопрос, что из этого было "реальной жизнью", а что — "инструментом", не имел для него практического значения. В обеих средах он занимался одним и тем же: наблюдал потоки, фиксировал закономерности, принимал решения.

Через полчаса он вернётся в зал капсул и снова ляжет в одну из них. Свет погаснет, запахи и звуки сменятся. В какой-то момент он проснётся в другом теле, в другой одежде, в другом городе — может быть, среди китайских лавок или ярмарочных прилавков XIX века. Там он снова примет роль купца, артельщика или лавочника. Снова будет вести учёт, взвешивать риски, считать не дни, а обороты товара.

Он поднялся из-за стола и пошёл по коридору, не ускоряя и не замедляя шаг. История с Древней Русью уже начала растворяться в общем фоне. Остались только модели принятия решений и один бесполезный, но устойчивый образ — тёмная гладкая пластина в руках старого купца, который никогда не существовал.