Я всегда считал себя человеком практичным. Днём — офис, код, созвоны. Вечером — мастерская в гараже, стружка, клей, дерево. Дерево я любил больше людей. Оно честнее.

В тот день нас повели на «корпоратив» в исторический парк. Крепостные стены из новодела, люди в льняных рубахах, жареное мясо на углях. Все делали селфи с «богатырями», а я крутился вокруг деревянных изб. Смотрел на рубку углов, на врубки, на шипы. Всё было сделано на удивление грамотно, но кое-что бросалось в глаза. Слишком ровные пропилы, слишком аккуратная подгонка. Современный инструмент, как ни крути.

— Нравится? — рядом возник парень в костюме дружинника. — Хотите подняться на стену? Там вид огонь.

Я пожал плечами. Вид — так вид.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице. Доски чуть пружинили под ногами. Сверху вид был действительно неплохой: бревенчатые стены, частокол, макеты лодок. Где-то играли на гуслях, где-то орали пьяные менеджеры.

— Осторожней, — сказал «дружинник», когда я подошёл к краю.

Дальше всё произошло слишком быстро. Под ногой ушла доска. Я инстинктивно схватился за перила, но те вывернулись, как игрушечные. Воздух ударил в лицо. Мир перевернулся.

Я успел подумать только одно: «Сэкономили, сволочи».

Потом был чёрный провал.

Сознание вернулось от холода. Я лежал лицом вниз на сырой земле. Пахло мокрой листвой и дымом. Где-то вдалеке глухо стучал топор.

Я открыл глаза. Надо мной — небо. Серая тучная полоса между ветвями сосен. Рядом — валежник, прошлогодние листья, мох.

Я сел. Голова кружилась. На руках — ни царапины, хотя я явно падал с высоты. Куртки на мне не было. На мне вообще была какая-то грубая рубаха, подпоясанная шнурком, штаны из плотной ткани и лапти. Лапти, блин.

Я замер. Проверил карманы — их не было. Никакого телефона, ни ключей, ни документов.

— Так, стоп, — выдохнул я вслух.

Голос прозвучал так же, как всегда. В мозгу проскочила мысль про квест, розыгрыш, съёмку. Я огляделся. Никаких камер, никаких проводов, даже пластиковых бутылок не видно. Только лес. Густой, сырой, неухоженный.

Снова ударил запах дыма. Не костёр для туристов. Горел сырый хворост, с примесью чего-то мясного.

Я поднялся и пошёл на запах.

Через пару минут деревья поредели. Впереди показалась прогалина и низкий дымящийся шалаш. Рядом сидел человек. На нём был серый зипун, на ногах — те же лапти. Борода, спутанные волосы, на поясе нож. В руках — деревянная ложка и деревянная же миска.

Он поднял на меня глаза и нахмурился.

— Ты чей будешь? — спросил он, и мне стало нехорошо.

Это был не театральный старославянский. Не карикатура под «йеси-еси». Просто грубая, но понятная русская речь. С ударениями чуть не там, с чужими словами, но вполне живая.

— Я... — сказал я. — Заблудился.

Он смерил меня взглядом с ног до головы.

— Рубаха не своя, — буркнул. — Пояс чужой. Лицо... не наш. Странник ты, что ли?

Слово «странник» прозвучало как приговор и как спасение одновременно.

— Странствующий ремесленник, — выпалил я. — Дерево. Железо. Всё по чуть-чуть.

Он прищурился.

— Ремесленник... А чего без торбы, без инструмента, без печати?

Я замолчал. Про «печать» не понял, но общий смысл был ясен. Пустые руки для ремесленника — как паспорт без фотографий.

— Обокрали, — сказал я после короткой паузы. — На тракте. Очнулся в лесу.

Врать приходилось быстро. Импровизировать — ещё быстрее. Лицо мужика не смягчилось, но и особой злобы не появилось.

— Бывает, — кивнул он. — Лихой люд нынче повсюду. Ладно. Подсядь.

Он подвинулся, освобождая край пенька. Я сел. В животе заурчало. Он это услышал и хмыкнул.

— Ешь.

Он протянул мне миску. Внутри была каша с кусками мяса. Я не задавал вопросов. Ел молча, обжигаясь и запихивая в себя всё подряд.

— Имя как? — спросил он.

— Алексей, — сказал я автоматически. Потом понял, что это может звучать чуждо. — Алекс.

Он скривился.

— Чудно. Алёха будешь. Я — Микула.

Рука у него была тяжёлая и шершаво-мозолистая.

— Куда путь держал? — спросил он. — К Луге? К верхнему волоку?

Я промолчал. Эти слова мне ничего не говорили. Географические ориентиры, которых не было на картах из школы.

— В город, — выдал я нейтрально. — Где люди есть, работа есть, там и я.

Он усмехнулся краем рта.

— Люди есть, работы нет — тоже бывает. Ладно. Иду к слободе, там кузня, там и спросишься. Скажу, что я тебя видал, не брешешь. Пойдёшь со мной?

Выборов у меня не было.

— Пойду.

Мы шли долго. Микула почти не говорил. Он уверенно пробирался между деревьями, не ломая веток и не смотря под ноги. Я цеплялся за корни, пару раз падал. На третий раз он просто дал мне в руку толстый сук.

— Будешь стариком прикидываться, — сказал он с усмешкой. — Поскорее привыкнешь ходить.

Солнце уже клонилось к закату, когда лес кончился. Перед нами открылась поляна, а за ней — село. Десятка два изб, две длинные постройки поперёк улицы, вдалеке — частокол.

Пахло дымом, навозом, хлебом. Где-то плакал ребёнок, где-то лаяла собака. Я поймал себя на том, что невольно ищу глазами электрические провода, антенны, асфальтовую дорогу. Ничего этого не было.

— Вот, — сказал Микула. — Плотницкая слобода. Кузня у Кучки за овином.

Мы прошли между избами. Люди оборачивались. Женщины прыснули в рукава, разглядывая мою рубаху. Двое мальчишек впились в меня глазами.

— Чужак, — прошептал один.

У кузни было жарко. Возле раскрытого проёма в стене плясали искры. Внутри кто-то бил молотом по наковальне. Глухие удары отдавали в грудную клетку.

— Эй, Кучка! — рявкнул Микула.

Молот стих. На пороге появился широкоплечий человек в закопчённой рубахе. Волосы прилипли к вискам, лицо блестело от пота и сажи.

— Чего орёшь, чёрт лесной? — проворчал он, но без злобы.

— Чужака веду, — ответил Микула. — Говорит, ремесленник. Обобранный. Подберёшь?

Кузнец уставился на меня.

— Руки покажь.

Я протянул. Кожу ещё не успели изуродовать ни рубец, ни мозоль по-деревенски. Но и офисного белоручки во мне не было. Годы с рубанком и стамеской сделали своё дело — на ладонях были мозоли, только другие.

— Дерево больше, чем железо, — сказал Кучка, проводя большим пальцем по моей коже. — Ну ничего. Уголь ворочать, мех поддувать сможешь. За харч и за угол.

Он задумался на секунду и добавил:

— А там поглядим.

Вечером я впервые лёг на лавку в кузнечном доме. Доски были жёсткими, но тело ныло так, что я провалился в сон почти сразу.

Проснулся от шума. Надо мной склонилось лицо — маленькое, курносое.

— Дядь, — прошептал мальчик. — Ты правда издалека?

— Правда, — пробормотал я.

— А у вас там как? — он сглотнул. — Люди те же? Лошади?

Я посмотрел на него. Ему было лет восемь. В глазах — жадный интерес.

— У нас... — я остановился. — Тоже люди. Тоже лошади. Только ещё телеги железные есть. Они сами едут.

Он вытаращил глаза.

— Не враки?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Враки, — сказал я. — Спи.

Он разочарованно фыркнул и ушёл. Я лежал, эхом слыша свой ответ. «Враки». То, что было ещё вчера, теперь звучало сказкой.

Наутро всё стало хуже. Кучка дал мне в руки огромные мехи и велел качать, пока он кует. Я быстро влился в ритм. В голове всплывали ролики с YouTube про кузнечное дело, лекции, которые я слушал под пиво. Теперь всё это было не теорией.

— Держишься, — буркнул Кучка под конец дня. — Не баба. Может, толк выйдет.

Я хотел сказать, что в моём времени такую фразу сочли бы сексизмом, но прикусил язык. Тут не моё время.

Вечером он вынес доску, нож, пару гвоздей.

— Покажи, что с деревом можешь.

Я взял нож. Инструмент был грубым, но острым. Доска — сырая, смолянистая. Я сделал несколько пробных надрезов, прикинул структуру волокон. Потом начал работать.

Минут через двадцать на доске проступил простой узор — переплетение линий, стилизованный зверь. Ничего особенного для меня. Для них — как оказалось, совсем другое дело.

— Ты это где видел? — хрипло спросил Кучка.

Рядом уже стояли ещё трое мужиков и тот самый пацан, что ночевал надо мной. Все молчали, разглядывая доску.

— Везде, — сказал я. — В голове.

Глупый ответ, но других не было.

— Не новгородское, не наше, — пробормотал один из мужиков. — Чужое.

Слово «чужое» повисло в воздухе.

— Чужак, — сказал пацан с каким-то удовлетворением. — Я же говорил.

Имя прилипло сразу. Через день вся слобода звала меня Чужаком. Алексей исчез быстрее, чем я ожидал.

Работа пошла. Я помогал в кузне, но вечерами меня всё чаще звали в дома. Кто-то просил новую задвижку, кто-то — игрушку для ребёнка, кто-то — расписать ларчик. Я делал всё, что мог. Старался не выдумывать лишнего. Но рука сама вычерчивала то, что когда-то видела на картинках в интернете, в музеях, в книгах.

Однажды ко мне пришёл человек в более дорогой одежде. На нём был плащ, застёгнутый круглой пряжкой, под ним — добротная рубаха, пояс с бронзовыми накладками.

— Ты тот, что узоры чудные режет? — спросил он без лишних приветствий.

— Я, — ответил я.

— Меня посадник велел на тебя поглядеть, — сказал он. — Есть дело.

Слово «посадник» я слышал в школе, но давно. Власть, короче.

— Какое дело? — спросил я осторожно.

— Идут купцы, — сказал он. — Издалека. Хочет он им дар дать. Не простой, а с хитринкой. Говорят, ты на такое мастак.

Так я оказался в доме посадника. Там было просторнее, чище, пахло не дымом, а чем-то пряным. На столе лежал резной ларец, грубоватый, но дорогой.

— Хочу, чтоб такого ни у кого не было, — сказал сам посадник. Лицо широкое, борода ухоженная. Глаза — прищуренные, внимательные. — Чтобы увидели — и поняли: не хуже мы.

«Не хуже кого?» — хотел спросить я, но промолчал.

— Сделаешь? — спросил он.

Я посмотрел на ларец. На боках уже были какие-то узоры, но пустые места оставались.

— Сделаю, — сказал я, хотя сам ещё не знал как.

Мне дали угол в его амбаре, доски, ножи и два дня. Я думал о своей квартире с дешёвыми Икеевскими полками. О том, как легко было там спрятаться за анонимностью. Здесь каждый мой резец оставлял след не только в дереве, но и в людях.

Я решил не выдумывать сложных форм. На одной стороне вырезал ладью — не так, как её режут здесь, а с теми обводами, что видел когда-то в экспозиции о кораблестроении. На другой — стилизованное дерево жизни, но ветви... Ветви я сделал так, как выглядели дорожные развязки сверху, на спутниковых снимках. Переплетения, повороты, узлы.

Когда посадник увидел работу, он молчал долго. Потом сказал:

— С таким сор не стыдно.

С тех пор меня стали не просто знать. Меня начали звать.

Ко мне пришёл воин с тяжёлым мечом и попросил переделать рукоять. Пришёл старик-священник с деревянной иконой и попросил подчистить треснувший лик. Пришла женщина и попросила вырезать игрушку в виде птицы, которая бы качала головой, если её толкнуть.

Я делал. Мне нравилось делать. В эти моменты забывалось, что когда-то были пробки, метро, отчёты. Я жил от заказа до заказа, от стружки до стружки.

Но прошлое не отпускало. Каждую ночь мне снились огни города, светофоры, экраны. Я просыпался от собственного крика, задыхаясь от дыма печи.

Однажды мне приснился ноутбук. Старый, потрёпанный. Я сидел за ним в своей мастерской и чертил эскиз. На экране был тот самый узор с ларца посадника. Я замер и провёл пальцем по линии. Линия оказалась не пиксельной, а живой, деревянной. Я проснулся с запахом лака в носу, но вокруг был только уголь и зола.

«Кто кому снится?» — подумал я тогда.

Слух о Чужаке-резчике шёл дальше, чем я ожидал. Пару раз в слободу приезжали люди из других мест, специально за мной. Раз богатый купец попросил меня сделать знак на его ладью. Я выжег на доске знак, который когда-то был логотипом крупной логистической компании. Он ничего в нём не понимал, но был доволен.

— С таким знаком море нас узнает, — сказал он.

«Ещё как узнает», — усмехнулся я про себя.

Продолжалось это почти год, если верить сменам сезонов. Зима, когда мы сутками сидели у печей, весна с разливом реки, лето, когда деревня наполнялась комарами и криками.

Иногда я пытался найти способ вернуться. Искал в словах попа намёки на «чудеса», слушал сказки стариков о прорехах в мире. Всё было или слишком расплывчато, или слишком сказочно. Никто не знал дороги назад. Или не хотел говорить.

В какой-то момент я понял, что перестал ждать. Жил. Просто жил. Перед этой реальностью уже нельзя было поставить галочку «временно».

Однажды вечером ко мне пришёл тот самый мальчишка, который когда-то разбудил меня первым. Ему уже было не восемь, а, может, девять — трудно сказать.

— Дядь Чужак, — сказал он, мнётся на пороге. — А можешь мне... ну... своё сделать?

— Моё? — не понял я.

— Ну не узор, как эти, — он ткнул пальцем в резную доску на стене. — А совсем своё. Чтобы нет ни у кого. Чтобы, как глянули, сразу: «Это Никшин».

— Тебя Никшей зовут? — уточнил я. Почти как Никита, почти как Ник.

— Никша, — кивнул он серьёзно. — Ну так как?

Я задумался. Всё, что я делал здесь, так или иначе было заимствованием. Из будущего, из картинок, из книг. Своё... Своё я зажимал. Боялся. Своё связывалось с тем прошлым, которое исчезло.

— Принеси доску, — сказал я наконец. — И нож, который сам выберешь.

Он убежал и вернулся, прижимая к груди кривоватую еловую плашку и старый нож.

— Вот этот.

Я взял в руки нож. Лезвие было скошено странно, рукоять тёртая. Но нож удобно ложился в ладонь. Я провёл по дереву, ощущая сопротивление.

— Сядь, — сказал я Никше. — Смотри и молчи.

Я не думал. Рука сама пошла по доске. Линии рвались, соединялись, образуя что-то среднее между древним узором и схемой метро. Вены листвы. Кровеносные сосуды. Провода. Вихри ветра.

В центре я оставил круг и вписал в него знак. Всего три простых чёрточки, но сложенных так, что глаз спотыкался. Почти как старый символ «стоп» на экране, соединённый с древним солярным знаком.

Когда я отложил нож, руки дрожали.

— Это ты, — выдохнул я. — Прямо сейчас. И когда-нибудь потом.

Никша смотрел заворожённо.

— Это... моё? — спросил он шёпотом.

— Твоё, — сказал я. — И моё. И чьё-то ещё.

Спустя неделю в слободу пришли слухи о пожаре в соседнем селении. Говорили, что загорелась одна из изб, огонь перекинулся на другие. Несколько домов сгорело до тла, люди пропали.

— Плохо приметили, — говорил старик у колодца. — Знаки хорошие надо было ставить.

Я не поверил в приметы. Но ночью мне снова приснился огонь. Только горел уже не соседний дом, а мой гараж. Я стоял на улице, смотрел, как пламя лизжет машину, обрушивает потолок. Пожарные опаздывали. Я вдруг понял, что это не сон о прошлом. Это — возможное будущее. Будущее человека, который так и не вышел из своей мастерской.

Когда я вскочил, сердце колотилось в груди. В темноте скрипела крыша, сопел во сне Кучка. В стороне посапывал Никша. Я сел, опёрся спиной о стену и впервые ясно понял: я не хочу возвращаться.

Да, здесь холодно, сыро, нет антибиотиков, нет горячего душа, нет кино по вечерам. Зато есть материал, который слушается руки. Люди, которые знают тебя по делам, а не по аватарке. Время, которое течёт медленно.

Утром я пошёл к посаднику сам.

— Дело есть, — сказал я. — Хочу свою мастерскую.

Он посмотрел на меня долго.

— А я думал, ты скоро уйдёшь, — признался он. — Странники здесь не задерживаются.

— Я задержусь, — сказал я твёрдо. — Здесь.

Он пожал плечами.

— Срубим тебе избу у реки. За то, что ларец сделал, за то, что ладьи знаками отметил. Но помни: чужаку сложно. Будут смотреть, будут шептаться.

— Пусть, — сказал я. — Главное, чтобы работа была.

Мастерская выросла за две недели. Простая, с широким окном на реку. Я переложил туда свои немногочисленные вещи: ножи, пару молотков, несколько заготовок. На стене, как маяк, висела доска Никши.

Жизнь пошла по кругу. Днём резьба, ночью сны. Иногда снился голос, который говорил из ниоткуда: «Алексей, очнись. Это всего лишь...», но фраза всегда обрывалась. Иногда я видел новости в телефоне, но они размывались, стоило мне попытаться прочитать текст. Будто кто-то нарочно оставлял меня здесь.

Прошли годы. Я стал старше, чем был когда-то в своём «прошлом». Волосы поседели, руки покрылись новыми шрамами. Никша вырос, стал широкоплечим, уверенным. Он уже сам резал, и иногда я ловил себя на том, что учусь у него, а не он у меня.

Однажды он принёс мне небольшую берестяную трубочку.

— Чёрнила высохнут скоро, — сказал он. — Но ты напиши. Ты ж всё говоришь: «Надо записывать».

Я усмехнулся. В голове всплыли заметки в телефоне, файлы в облаке.

— Что написать? — спросил я.

— Про то, как ты здесь оказался, — сказал Никша просто. — Чтобы знали. Чтобы не врали потом, что ты нечистый или откуда-то из-под земли вышел.

Я долго смотрел на трубочку. Береста, струганный наконечник, густая чёрная жижа — чернила.

— Ладно, — сказал я. — Напишу.

Я сел за стол. Рука была непривычна к такому труду, но мозг работал. Я вывел: «Лета...». Остановился. Какое нынче «лето»? Никто бы толком не сказал. Я зачеркнул и начал просто: «Был я человек иной земли, иной поры...»

Я писал долго. Пальцы сводило, чернила расплывались. Я рассказал всё, как помнил: падение, лес, Микулу, Кучку, посадника. Про ларец и ладьи, про Никшу и его доску. Про сны о городе, который, возможно, никогда не существовал.

Когда я закончил, береста была исписана с двух сторон. Я свернул её, обмотал ниткой и спрятал в полу, под одной из досок.

— Зачем под пол? — удивился Никша.

— Чтобы нашли не сейчас, — ответил я. — Потом. Когда надо будет.

В ту же ночь в слободу ударила гроза. Молния попала в крышу соседнего дома. Огонь побежал по сухим брёвнам, перескочил на навес. Хлынул крик.

— Пожар! — заорал кто-то на улице.

Я выскочил босиком. Небо было чёрным, только вспышки молний вырывали из темноты пляшущие силуэты. Люди бегали с вёдрами, сбивали пламя мокрой тканью. Ветер был злой, тянул искры в сторону моей мастерской.

— Чужак! — крикнул кто-то. — Твоя изба загорится!

Я обернулся. Огонь уже лизал край крыши. Дым шёл густой, едкий.

«Береста», — мелькнуло в голове.

Подбежать? Вскрыть пол? Вынести свёрток?

А если нет? А если не успею и сгорю сам?

Жизнь за рассказ. Рассказ за жизнь.

Я стоял, разрываясь между домами, как ткань. Вокруг орали, вода расплескивалась под ногами. Кто-то схватил меня за плечо.

— Идём! — Никша. — Люди горят!

Я встретился с ним взглядом. В его глазах не было сомнения, только призыв.

Я кивнул.

Мы побежали к тому дому, где в окне мерцал огонь и слышался плач. Я выломал дверь плечом, ударило жаром. Внутри было трудно дышать, но крик ребёнка звучал громко. Я вытащил мальчишку, передал его в руки чьей-то матери, вернулся за старухой.

К тому времени, как пламя добралось до моей мастерской, я уже не мог поднять рук. Всё тело болело, в глазах плыли круги. Я смотрел, как огонь сжирает мои доски, мои инструменты, мою бересту под полом, и чувствовал странное спокойствие.

«Значит, так надо», — подумал я.

Мне показалось, что вместе с деревом горят мои последние связи с тем миром, который когда-то был для меня единственным.

Я прожил после того пожара ещё пару лет. Мастерскую мы отстроили заново, но уже без прежнего размаха. Я резал меньше, больше учил. Никша делал лучше меня, и я этим гордился.

В одну из зим я слёг. Тело не слушалось. В груди свистело. Ко мне приходили люди, приносили хлеб, мёд, тёплые шкуры. Никша сидел у ног и молчал.

— Слушай, — сказал я ему в один из вечеров. — Если когда-нибудь кто-то придёт... совсем чужой. В одежде странной, с речью смешной. Не гони его.

— Такой же, как ты? — спросил он.

— Может быть, — кивнул я. — А может, и нет. Но если увидишь у него в глазах... — я поискал слово, — дорогу. Которой нет на ваших тропах. Помоги ему.

Никша кивнул. В глазах у него блестело что-то, что он пытался скрыть.

— Ты вернёшься? — спросил он вдруг.

Я улыбнулся.

— Я никуда и не уходил, — сказал я. — Я здесь.

В ту ночь мне приснился город. Опять. Но теперь он был другим. Небоскрёбы исчезли. На их месте была низкая застройка, много дерева, кирпича. Люди ходили по улицам, не глядя в телефоны. На углу стоял музей. На афише — выставка: «Неизвестный мастер Чужак. Раннее Средневековье».

Я зашёл внутрь во сне. Там, за стеклом, стояли ларцы, доски, игрушки. Мои. Узоры, которые я делал здесь, в этой жизни. Рядом — таблички: «Происхождение неясно», «Мотивы необычны для эпохи», «Вероятно, влияние неизвестной традиции».

Перед одним из экспонатов стоял мужчина в куртке и джинсах. Лицо знакомое. Моё. Только моложе.

Он читал подпись и морщился.

— Чужак, — пробормотал. — Интересно.

Рядом с ним стоял экскурсовод и говорил:

— Легенда гласит, что этот мастер появился как будто ниоткуда. Говорил странно, работал иначе, чем все. Местные звали его Чужаком. По одной из версий, он попал сюда из другого времени...

Мужчина усмехнулся.

— Из нашего, что ли? — сказал он. — Смешно.

Его рука потянулась к стеклу. Пальцы прошли сквозь, будто стекла не было. Он коснулся резной доски — той самой, где узор был похож и на дерево, и на схему метро, и на нервную систему.

В момент касания меня подбросило на лавке. Воздух в лёгких застыл. В глазах вспыхнул белый свет.

Я услышал два голоса сразу. Свой — хриплый, старческий: «Я здесь». И свой — молодой, растерянный: «Где я?»

Они слились в один.

Я понял. Не было ни «до», ни «после». Не было падения со стены, как начала, и выставки в музее, как конца. Всё это было одной и той же дорогой, закольцованной, как мой узор на доске. Я сам вдохновил себя. Сам послал себе знаки. Сам себя создал.

В последний раз, набрав воздух, я прошептал:

— Не верь времени. Оно — не прямое.

Это были мои последние слова. Для этого мира.

***

В другом мире, в другом зале мужчина в куртке дёрнул руку от стекла.

— Ай! — сказал он. — Статическим ударило, что ли.

Он посмотрел на доску внимательнее. Узоры казались ему до боли знакомыми. На секунду ему показалось, что пахнет дымом сырой древесины, слышен стук молота, крик мальчишки: «Дядь Чужак!».

— Вам плохо? — спросила экскурсовод.

— Нормально, — сказал он, но голос прозвучал глухо. — Просто... дежавю.

— Бывает, — кивнула она. — На некоторых людей эта экспозиция действует особенно сильно. Говорят, видят сны потом.

Он усмехнулся.

— Сны — это ерунда, — сказал он, но почему-то не поверил себе.

Через пару дней ему приснился лес. Сырой мох, запах дыма и голос: «Ты чей будешь?»

Проснувшись, он первым делом пошёл в гараж. Взял доску, нож. Пальцы сами повели линию. Рисунок вырастал, уже знакомый, но вроде бы увиденный впервые.

Он не знал, что именно сейчас, вырезая этот узор, отправляет себе же, другому себе, далеко назад, тот самый первый знак, с которого началась его жизнь Чужака.

Он лишь чувствовал странное спокойствие. Будто в мире, где линии времени должны быть прямыми, он нащупал петлю.

А где-то под слоем земли, глубоко, лежала обугленная береста с выцветшими словами: «Был я человек иной земли, иной поры...», и никто не мог её прочесть.