Сначала пропала монетка.

Не какая‑нибудь редкая, не памятная, а самая обычная десятирублёвая, тусклая, с зазубринкой по краю. Я помню её пальцами: холодный металл, лёгкая царапина, за которую цеплялся ноготь, когда я вертел её в ладони, думая о глупостях. Я бросила её на тумбочку в прихожей — услышала короткий, ясный звон, как точку в конце предложения. И ушла на кухню ставить чайник.

Когда вернулась, на тумбочке лежал только тонкий круг пыли от того места, где чуть раньше поблёскивала монета.

Я даже не удивилась. Скорее поморщилась. Подумала, что, наверное, бросила её мимо, что‑то задела сумкой. Перевернула перчатки, пошарила в карманах, заглянула под коврик. Монетки не было.

Тогда я просто пожала плечами. Монеты имеют странную способность исчезать — так же, как резинки для волос, зажигалки и половинки парных носков. Маленькие ритуальные жертвы хаосу.

Но в тот вечер меня почему‑то слегка кольнуло под рёбрами. Не страх, нет, просто тонкая заноза беспокойства, как будто квартира незаметно подвинулась на миллиметр в сторону, а я не успела вместе с ней.

Я жила здесь четвёртый месяц. Однушка на восьмом этаже типовой девятиэтажки, бледные обои с мелким серым рисунком, будто кто‑то когда‑то выводил на стенах аккуратные, безымянные созвездия. Из кухни — вид на другие окна, на чужие жизни в прямоугольниках жёлтого света. Дом был старый, скрипучий, но в нём было привычно и спокойно.

До монетки.

Первые пропажи

Через пару дней исчезла пуговица. Не с одежды — с блюдца у зеркала. Я специально сняла её утром с пальто: маленькая, чёрная, глянцевая, как намокшее семечко. Пальто висело на стуле, а пуговица легла в блюдце к прочим мелочам — сломанным серёжкам, забытым кнопкам, потерянным «глазам» от игрушек. Вечером я вернулась, включила верхний свет, и взгляд сам скользнул к зеркалу.

Блюдце казалось непривычно пустым.

Серёжки, старый ключ от неизвестной двери, две булавки — всё на месте. Не было только пуговицы. На белой эмали лежал крохотный, идеально круглый островок пыли, как отпечаток — доказательство того, что пуговица была. И её больше нет.

Я застыла с сумкой в руках. В комнате пахло холодом с лестничной клетки и чуть‑чуть сыростью — батареи ещё не включили. Тишина была густая, как неразмешанный кисель: шагнёшь — и он дрогнет.

— Серьёзно? — сказала я вслух.

Голос в пустой квартире прозвучал чужим, чуть глухим. Я поставила сумку, подошла ближе. Пальцем провела по пылинкам — на коже осталась серая полоска. Никаких щёлок, никаких трещин, куда могла бы закатиться пуговица. Я подняла блюдце, посмотрела на стол, заглянула под него, шаря рукой в тёмной полоске между ножкой и плинтусом.

Ничего.

Думать о ком‑то постороннем было глупо: у меня не было ни запасных ключей, ни бывших соседей, которые могли бы зайти «по старой привычке». Замок на двери новый, тяжёлый, с глухим щелчком. Окна закрыты. Я сама провожала взглядом, как утром пуговица опускается в блюдце, слышала лёгкий керамический звук, когда она ударилась о дно.

Я подумала о рассеянности. О том, как мозг пририсовывает детали к привычным картинкам. Взяла тёплый душ, поставила лапшу, включила сериал фоном. Квартира наполнилась жёлтым электрическим светом и шумом голосов, и тревога отступила чуть‑чуть, на шаг.

Но ночью я проснулась от странного ощущения: будто кто‑то только что прошёл по коридору. Там скрипела доска — вторая от двери. Я лежала неподвижно, вслушиваясь. Тишина текла по стенам тонкой, мягкой водой. Ни звука, кроме тикающих в кухне часов.

«Соседи», — сказала я себе. Доски, трубы, ветер в щелях балкона — старые дома живут собственной жизнью. Я привыкну. Я обязательно привыкну.

Узор

Третьей пропала флешка.

Серая, пластиковая, с треснувшим колечком. Я оставила её в розетке‑переходнике у кровати — заряжала через неё телефон. Утром телефон лежал на подушке, провод извивался змейкой, а гнездо в переходнике зияло пустотой.

Я сидела на краю кровати, придерживая пальцами виски, чтобы сдержать лёгкое головокружение. Воздух в комнате казался спертым, тяжёлым, будто вчера сюда занесли слишком много невидимой мебели.

Три вещи. Монетка, пуговица, флешка. Разные по размеру, по значению, по материалу. Их объединяло только одно: они были маленькими. Мелкими. Почти незначительными.

Я пошла на кухню, налила воду в стакан. Вода пахла железом и чем‑то хлорным, холодно обжигала дёсны. Пальцы дрожали. Я поставила стакан на стол и долго смотрела на него, как на сложный, непонятный объект.

В голове шевельнулась мысль: они не просто исчезают.

Я открыла нижний ящик стола и достала маленький блокнот. Когда я переезжала, Наташа, подруга, сказала мне: «Начни фиксировать мелочи. Переезд — стресс, вдруг забудешь, где что лежит». Тогда я отшутилась, но блокнот всё равно завела — записывала в него, какие коробки уже распаковала.

Теперь я аккуратно, выведя дату, написала: «Монета. Тумбочка в прихожей». Ниже — «Пуговица. Блюдце у зеркала». Ещё ниже — «Флешка. Переходник у кровати».

Потом я отодвинула стул, подошла к стене, где висела единственная картина — купленная на развале, с размытым акварельным городом. Сняла её. На гвоздик повесила блокнот, раскрытый на этой странице. Взглянула со стороны.

Три строки легли одна под другой, чуть накренившись вправо. Как крошечная лестница. Как начало какого‑то рисунка, который я пока не могу разглядеть.

— Глупость, — сказала я.

Но вернув картину на место, я всё равно почувствовала, как под кожей, где‑то в районе затылка, тёплой иглой шевельнулась осторожная, настороженная мысль: это не случайно.

Квартира слушает

Дни поплыли вязко и медленно. Я работала из дома: тексты, письма, правки. Вечером квартира наполнялась жужжанием холодильника, редкими звуками из подъезда, щелчками выключателей. Я старалась делать всё неторопливо, почти обрядово, прислушиваясь к каждому своему движению, как будто кто‑то невидимый следит за мной, исследует.

Пропажи продолжались.

Исчез ластик со стола. Сначала я обвинила себя — ластики вообще живут какой‑то своей жизнью, вечно прилипая к обложкам, падая за тумбочку. Но я помню, как вечером, выключая ноутбук, перекладывала его с одной стороны блокнота на другую. Утром его не было.

Потом куда‑то делся один из трёх магнитиков на холодильнике — круглый, зелёный, которым я прижимала счёт за свет. Сначала я дёрнула резче, чем обычно, дверь; внутри хрустнуло стекло бутылки с соусом. Магнита не было ни внизу, ни под холодильником, ни на полу.

Я снова открыла блокнот.

«Ластик. Стол у окна».

«Магнит. Холодильник».

Строки множились. Я выписывала не только предметы и места, но и время суток, погоду за окном, своё состояние — злясь на себя за педантичность, но не в силах остановиться. Это стало привычкой, как чистить зубы.

На шестой пропаже — старом жетоне от метро, который я носила как брелок на связке ключей, — я поняла, что мне больше не хочется никого звать в гости.

Каждый звук, каждый скрип начали казаться частью чего‑то продуманного, выверенного. Перед сном я выключала верхний свет и долго сидела в темноте, слушая, как квартира дышит. Где‑то щёлкала батарея, воздух еле заметно шевелил занавеску. Иногда в этом шевелении казалось, будто проступают контуры — плечо, наклон головы, изгиб руки. Но я моргала, включала ночник, и шторка снова становилась просто тканью.

Иногда я ловила себя на том, что шепчу ей:

— Что тебе нужно? Что ты делаешь?

Отвечала тишина. Но она уже не была пустой. В ней что‑то сгущалось — невидимое, упрямое.

Узор проступает

Однажды вечером я решила, что с меня хватит. Тяжёлый, нудный страх копился в солнечном сплетении, как застойная вода. Я поставила чайник, а сама пошла по квартире и начала фотографировать всё, что казалось мне возможной целью исчезновения: тарелку с кольцами, крючок с ключами, подстаканник на подоконнике, старую зажигалку, которую я держала только ради памяти.

Я делала снимки крупным планом, почти документально. Пальцы дрожали, фокус уезжал, но я упрямо нажимала кнопку. Потом села на диван и стала пролистывать фотографии. Свет от экрана холодно жил на моём лице; за окном чернела пустота двора, редкие окна ещё горели.

На каждом снимке — что‑то маленькое, неприметное. Но в сумме они выстраивались в странный ритм, как будто кто‑то играл на моей жизни, вынимая отдельные ноты.

Я открыла ноутбук и, не зная почему, решила перенести записи из блокнота в таблицу. Прописывала столбцы: «предмет», «место», «дата», «время». Строчка за строчкой. Получилась небрежная сетка пропаж.

Только когда я, уставившись в экран, лениво стала пододвигать мышкой строки, группируя их не по дате, а по расположению в квартире, я заметила кое‑что странное.

Если представить квартиру как лист бумаги, а пропажи — как точки, они не были случайным разбрасыванием. Они словно окружали что‑то. Овальное пустое пространство, центр которого приходился…

Я подняла голову. Медленно обвела взглядом комнату. Кровать. Стол. Шкаф. Окно. Стена напротив, где висело зеркало в тонкой чёрной рамке.

Овальное пустое пространство приходилось примерно туда.

На зеркало.

Я встала, снимая с себя вязкий, тугой страх, как мокрое одеяло. Подошла ближе. В отражении — только я и лампа над головой. Никаких овальных пустот, никаких знаков. Лицо казалось чуть расплывчатым — от недосыпа, решила я. Кожа под глазами потемнела, губы обесцветились. Я провела кончиком пальца по холодному стеклу.

В этот момент за спиной щёлкнул чайник.

Вздрогнув, я обернулась — кухня погрузилась в полумрак, только лампочка на вытяжке горела тусклым жёлтым кругом. В отражении чайник тоже мигнул огоньком. Всё было обычно.

Но когда я снова посмотрела на таблицу, овал из пропаж никуда не делся. Ровное, аккуратное пустое пятно в центре карты квартиры — там, где стены гладко замыкались, и не было ни тумбочек, ни полок, ни крючков.

Чужое присутствие

Ночью я услышала, как что‑то падает.

Глухой, короткий звук, будто с небольшой высоты шмякнули нечто мягкое, но тяжёлое. Я вынырнула из сна резко, как из холодной воды. Сердце стучало в горле. В комнате было темно, только свет фонаря с улицы проверял жалюзи бледными полосами.

Я прислушалась. Тишина.

— Кот, — прошептала я. Правда, никаких котов у меня не было. Но мысль о коте оказалась легче, чем другая — о том, что в квартире, кроме меня, кто‑то есть.

Я лежала, вслушиваясь в собственное дыхание. Оно было коротким, прерывистым, будто воздух в лёгких тоже боялся этой тишины. Вдруг что‑то мягко зашуршало — как ткань по ткани. Где‑то в районе прихожей.

Тело само напряглось, пальцы вцепились в простыню.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал глухо, едва ли дальше изголовья.

Ответом было молчание. И… ещё один звук. Едва уловимый, короткий, но я узнала его мгновенно.

Звон металла о керамику.

Точно такой же, как тогда, с монетой.

Я не включала свет. Почему‑то казалось, что свет разрушит хрупкое равновесие, в котором пока ещё ничего не случилось окончательно. Медленно соскользнула с кровати, ступая босыми ногами на холодный линолеум. Подошвы прилипали к нему чуть‑чуть, слипаясь с тонкой плёнкой пыли.

Коридор встречал меня плотной темнотой, почти осязаемой; запах ночи здесь был гуще, с привкусом старых досок и чуть‑чуть — металла. Я двинулась на звук — туда, где стояла тумбочка.

Сначала я увидела круг света. Небольшой, бледный, ровно очерченный на поверхности тумбочки, словно кто‑то аккуратно положил туда крошечную луну. Потом поняла: это лунный свет из окна комнаты, отражённый в зеркале прихожей, падает на гладкий лак.

В самом центре светлого круга что‑то лежало.

Монета.

Точнее — монета, очень похожая на ту самую. Я узнала зазубринку по краю. Узнала ощущение холода и знакомый вес, когда, дрожа, взяла её пальцами.

Сердце било в груди так сильно, что казалось — сейчас, ещё мгновение, и оно вылетит наружу, разбрызгав кровь по этим бледным обоям с безымянными созвездиями. Я стояла посреди коридора, сжимая монету, слушая, как дом вокруг меня дышит.

Квартира вернула вещь.

Не все, не сразу. Только первую. Как будто делала ход в странной игре, правила которой знала только она.

Письмо на стенах

Утром я пыталась убедить себя, что всё это — сон. Но монета лежала на столе рядом с чашкой кофе, тяжёлая, упрямая, как доказательство того, что мир перестал быть таким, каким был неделю назад.

Я снова открыла блокнот. Напротив строки «Монета. Тумбочка в прихожей» добавила: «вернулась». Обвела слово жирным, надавливая на ручку так, что бумага чуть порвалась.

Потом мне пришла в голову ещё одна мысль. Глупая, но цепкая.

Я выписала в столбик первые буквы всех пропавших предметов: М (монета), П (пуговица), Ф (флешка), Л (ластик), М (магнит), Ж (жетон)…

МПФЛМЖ.

Ничего. Просто набор согласных, как кашель. Но что, если…

Я гуляла по квартире, прикасаясь пальцами к поверхностям, как к коже. Зеркало в коридоре, стекло окна, шершавый пластик выключателей. Если квартира что‑то пишет?

Мысль была безумной, но от неё по спине пробежал холодок, как от ледяного дыхания. Я вдруг увидела свои записи по‑другому: не просто дату и место, а буквы, точки, штрихи. Вечером я сняла со стены картину, пододвинула стул и стала карандашом помечать на бледных обоях расположение каждой пропажи.

Аккуратные крестики, подписанные маленькими буквами: «М», «П», «Ф», «Л», «М», «Ж»… Квартира терпеливо позволяла мне царапать её, будто знала, что так надо.

Когда я закончила, отошла к противоположной стене.

Крестики складывались в почти ровный овал. Внутри него пока было пусто. Снаружи — обычная жизнь: полки, тумбочки, розетки. Центр овала опять приходился примерно на ту зону, где в комнате, если смотреть сверху, находилось зеркало.

Я вдруг заметила ещё кое‑что. Если мысленно соединить крестики линией — получится не просто овал, а что‑то наподобие головы, силуэта в профиль. Примерно там, где на этом воображаемом лице были бы глаза, пустота становилась особенно плотной, ощутимой.

Меня затошнило.

Я бросилась в ванную, включила кран. Вода хлестала с каким‑то злобным напором, разбиваясь о дно раковины тысячами ледяных иголок. Я подставила руки, потом лицо, стирая с себя липкую невидимую паутину.

«Это просто рисунок, просто бред, — повторяла я. — Ты устала. Тебе нужно выспаться. Выйти на улицу. Поговорить с живыми людьми».

Я выключила воду, прислушалась. За стеной кто‑то кашлянул — наверняка сосед, тот, что вечно хлопает дверью. Жизнь продолжалась. Люди ходили на работу, смотрели сериалы, ругались в магазинах у кассы. Только в моей квартире мелкие вещи исчезали и возвращались, как будто кто‑то играл со мной в странную игру в прятки.

Соседка

Я решилась выйти.

В подъезде пахло чем‑то варёным и кошачьим. Лампочка под потолком мигала, как нервный глаз. Старый лифт рычал где‑то наверху. Я шла по лестнице вниз, стараясь не смотреть на собственные ноги; ступени казались слишком хрупкими, как будто при каждом шаге могли провалиться.

На третьем этаже дверь приоткрылась. Оттуда выглянула женщина лет шестидесяти, в халате с выцветшими цветами. Я пару раз видела её раньше — она кормила воробьёв у подъезда.

— Девочка, — сказала она, вглядываясь в меня. — Вы с восьмого?

Я кивнула.

— А вы… давно там? — Она говорила странно, чуть растягивая слова, будто прислушиваясь к ним.

— Четыре месяца, — ответила я. Голос прозвучал сипло. — А что?

Она замялась. Провела ладонью по косяку, оставив на серой краске белые царапины.

— Просто… квартира… — она поискала взглядом нужное слово и не нашла. — Там раньше женщина жила. Тоже одна. Всё говорила, что у неё вещи пропадают. Булавки, всякое такое.

Кровь отхлынула от лица. Я вцепилась пальцами в холодный перила, чтобы не пошатнуться.

— И?.. — спросила я, хотя не была уверена, что хочу знать ответ.

— И всё, — пожала плечами соседка. — Уехала куда‑то. Вдруг. Ничего не сказала, только ключи внизу дворнику оставила. А вы…

Она прищурилась, словно пытаясь поймать меня в фокусе.

— Вы раньше тут жили, нет?

— Нет, — я выдавила улыбку. — Первый раз. Я вообще из другого города.

Женщина покачала головой, но не спорила. Взгляд её, холодный и настороженный, задержался на мне ещё на мгновение, потом она захлопнула дверь. Щёлкнул замок.

Я постояла ещё минуту, слушая, как внутри кто‑то возится на кухне. Потом вышла на улицу.

На дворе пахло сырой листвой и далёким выхлопом. Машины шуршали по мокрому асфальту. Ветер трепал ветки тополей. Я ходила вокруг дома кругами, пока дыхание не стало ровнее. Но внутри с каждым шагом росло ощущение, что дом наблюдает за мной из своих тёмных окон.

Когда я возвращалась, в подъезде уже было темнее. Я поднялась на свой этаж, вставила ключ в замок. Он провернулся с тем самым глухим щелчком, к которому я привыкла. Квартира встретила меня обычной тишиной, но теперь я слышала в ней вопрос.

Ты ведь не вернулась навсегда?

Финальный узор

На следующий день исчезло кольцо.

Самое простое — тонкое серебряное, без камня. Я почти не снимала его, оно стало частью меня, как родинка. Когда вечером я мыла посуду, кольцо ещё было на пальце. Я помню, как стянула его, поставив тарелку в сушку, и положила на край раковины, чтобы не поцарапать.

Через десять минут, когда вода стекла, кольца не было.

Я стояла, вцепившись в края раковины. Кожа под ногтями побелела. На металле, где кольцо только что лежало, виднелся тонкий, тёмный след — круг, идеально ровный.

Что‑то внутри меня надломилось.

Я не стала паниковать. Наоборот — почувствовала странное, ледяное спокойствие. Взяла ручку, пошла к стене с крестиками. Добавила ещё один — примерно там, где на мысленной карте квартиры находилась раковина. Подписала: «К».

Отступила назад.

Узор изменился.

Теперь это был не просто овал и не просто профиль. Крестики выстроились в нечто более чёткое. Линия шла от входной двери, огибала комнату, заходила на кухню, спускалась к коридору. Чем дольше я смотрела, тем сильнее казалось: передо мной план квартиры. Схематичный, детский, но узнаваемый. А внутри него, в пустом овальном пространстве из крестиков — ещё одна, невидимая комната.

Комната, которой в реальности не было.

Она приходилась как раз на стену, где висело зеркало.

Я вдруг вспомнила слова соседки: «Вы раньше тут жили, нет?» И то, как она смотрела меня, словно фокус камеры чуть‑чуть ушёл, и меня надо было подвинуть, чтобы попасть в резкость.

Под ложечкой холодно сжалось.

Я подошла к зеркалу. В отражении — я, как обычно. Те же тёмные круги под глазами, тот же мятой пучок волос. Но теперь, глядя туда, я почувствовала странное смещение. Как будто отражение чуть‑чуть запаздывает, живёт на долю секунды позже, чем я.

— Кто ты? — прошептала я, не отводя взгляда.

Зеркало молчало. Но где‑то в глубине, в матовом слое амальгамы, показалось движение — как будто под стеклом кто‑то медленно водит пальцами по невидимой поверхности.

Я подняла руку. Отражение сделало то же самое. Пальцы встретились о холодное стекло. На мгновение мне показалось, что оно тёплое. Что по ту сторону — не пустота, а чья‑то кожа.

И тут за спиной что‑то тихо шлёпнулось на пол.

Я обернулась рывком.

На коврике у кровати лежало кольцо.

Оно не просто лежало — оно стояло на ребре, чуть покачиваясь, как будто его только что поставили. Я сделала шаг, другой. Колени были ватными. Наклонилась, взяла кольцо. Оно было тёплым, словно его держали в чьей‑то ладони.

Когда я выпрямилась, взгляд невольно скользнул к зеркалу.

И я наконец увидела.

В отражении комнаты не было коврика. Не было кровати. Не было стола. Не было ничего, кроме пустой, бледной, как подмороженное мясо, стены. Лишь на этой стене, точно на том месте, где в моей реальности находилось зеркало, висело… ничего. Чистая поверхность.

Ноаз в отражении я по‑прежнему стояла. С кольцом в руке. Только рука была прозрачной, как если бы зернистость старой плёнки разъела её изнутри.

Я моргнула. Картинка не изменилась.

Мир вдруг расслоился. В одной плёнке — моя квартира, со всеми её мелочами, с ковриком, с тумбочкой, с блокнотом на стене. В другой — такая же, но пустая. С ровными, чистыми стенами. Без мелочей. Без меня.

Я отступила на шаг. В груди поднималась тошнота — не от страха, а от ощущения, что я влезла в рамку чужой фотографии.

Я ещё раз посмотрела на карту пропаж на стене. На крестики, образующие план. На пустую овальную комнату внутри. На то место, куда не приходилась ни одна вещь.

Там никогда ничего не пропадало.

И вдруг поняла: это не пустота.

Это — я.

Отсутствующая

В голове что‑то щёлкнуло, как выключатель.

Вспышками вернулось: тот февральский вечер в другом городе; мама, плачущая в трубку; дорога в автобусе, белые полосы снега за окном; вокзал; объявление о продаже квартиры через сайт. Встреча с риелтором — серый мужчина, который никак не мог запомнить моё имя. Просмотр квартиры: я хожу по пустым комнатам, провожу ладонью по подоконнику, где следы старых цветов. Свой голос: «Да, берём».

Только…

Я напряглась. Попыталась вспомнить запах в те минуты. Звук шагов. Ощущение ключей в ладони.

Пустота. Как будто кто‑то аккуратно вырезал ножницами все ощущения, оставив только сухие факты. Фразы, картинки, но ни одного звука, ни одной эмоции.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет…

Я рванулась к входной двери. Дотронулась до ручки. Металл был холодным, но не острым — как бывает, когда дверью давно не пользовались. Я дёрнула. Дверь не поддалась.

Я повернула ключ в замке. Щелчка не было.

Тихо, очень тихо, словно издалека, я услышала — совсем другие звуки. Мужские голоса, тяжёлые шаги по лестнице, звон железа о железо. Кто‑то говорил: «Здесь никто не живёт уже год. Родственники так и не забрали вещи». Другой отвечал: «Странно. Такое чувство, будто кто‑то недавно был. Смотрите, пыль смазана».

Я застыла, прижавшись лбом к двери. Сквозь дерево шёл прохладный, равнодушный холод.

— Я здесь! — закричала я. — Эй! Я дома!

Голос ударился о дверь и вернулся ко мне глухим, пустым эхом. Никто снаружи не отозвался.

Я медленно обернулась. Квартира тоже начала меняться.

Сначала исчезли звуки: жужжание холодильника, редкий треск в батареях, далёкий гул улицы. Потом краски стали бледнее — будто кто‑то попросил жизнь на минимум в настройках. Края предметов теряли резкость, расползались, как мокрые акварельные линии.

На стене крестики сливались в одно серое пятно.

В зеркале всё было иначе. Там квартира уже была пустой. Совсем. Белые стены, голый пол, ни коврика, ни кровати, ни тумбочек. Только я — тонкая, прозрачная фигура, как след от пальца на запотевшем стекле.

Вдруг эта фигура улыбнулась.

Я не двигала губами.

Улыбка была мягкой, извиняющейся. Руки по ту сторону стекла медленно сложились, как будто кто‑то пытался сплести из пальцев слово. Я приблизилась, не в силах отвести взгляд. На стекле проступил еле заметный отпечаток — как если бы с той стороны кто‑то водил по нему, выводя буквы.

Я прищурилась.

«УХОДИ».

Сердце ударило раз, другой. Я вдруг поняла, что надпись уже была здесь. Просто я не умела её читать. Каждый крестик на стене, каждая пропавшая мелочь — всё это было криком не «убирайся отсюда» в агрессивном смысле, а отчаянной попыткой освободить место. Освободить меня от меня же.

Квартира пыталась меня отпустить.

Потому что я здесь была не живая. Я была отпечатком. Нечёткой копией женщины, которая когда‑то действительно ходила по этим комнатам, теряла пуговицы и монеты, цеплялась взглядом за эти бледные обои.

Где‑то за стеной кто‑то снова сказал: «Странное место. Будто его не до конца вычеркнули». И засмеялся.

В груди стало вдруг очень легко. Как в те редкие моменты, когда в детстве я ныряла под воду и, задержав дыхание, смотрела вверх, на танцующие зелёные блики.

— Ладно, — сказала я. — Хорошо.

Я подошла к зеркалу. В отражении — та, другая — кивнула. Наши движения снова совпали. Я подняла руку с кольцом. По ту сторону стекла — тоже. Мы одновременно надели его на палец. Кольцо прохладно сжало кожу. В тот же миг почувствовала, как сжимается и расправляется внутри что‑то давно замёрзшее.

Мир слегка качнулся, как лифт, тронувшийся с места.

Последняя пропажа

Когда я открыла глаза, вокруг была совсем другая тишина.

Я стояла посреди пустой комнаты. Реальной, как боль от прикушенного языка. Белые стены, свежая краска ещё пахла известью. Голый деревянный пол. Никаких крестиков, никаких следов от картин, никаких линий.

В проёме двери — два мужчины в рабочих куртках. Один держал в руках рулетку, другой — блокнот. Они смотрели сквозь меня.

— В принципе, состояние нормальное, — сказал с блокнотом. — Пол отциклевать, обои переклеить — и можно сдавать.

— А что с прежней хозяйкой? — спросил другой. — Вы говорили, тут женщина жила… странная какая‑то.

— Да умерла она, — отмахнулся первый. — Год уже. Родственники квартиру продают. Говорят, она всё жаловалась, что вещи у неё пропадают. Психика, наверное. Или просто старость.

В животе у меня холодно сжалось, но страх был уже не мой — как от прочитанной чужой истории. Я вдруг знала точно: это была не я. Я — тот самый тонкий след, та нечеткая копия, которая по инерции продолжала ходить по её траекториям, пить её чай, трогать её стены.

Теперь траектории стерлись.

Я посмотрела на свои руки. Они были почти прозрачными, как дым. Через пальцы просвечивал рисунок деревянного пола. На безымянном пальце ещё поблёскивало кольцо — последняя вещь, которую квартира вернула не ей, а мне. Как билет в один конец.

— Слышал, здесь кто‑то иногда ходит, — тихо сказал второй рабочий. — Соседка со второго говорит, звуки, типа шаги.

Первый фыркнул.

— Дом старый. Скрипит. Тебе всё чудится.

Они вышли, дверь оставили открытой. В комнату ворвался шум подъезда, отголоски чужих разговоров, запах табака. На мгновение стало громко, почти весело.

Потом дверь снова закрылась — уже кем‑то другим, в другом времени. Тишина вернулась.

Я осталась одна в пустой квартире, которая наконец‑то была только собой, без моих крестиков, без чужой памяти.

И почувствовала, как исчезаю.

Не больно, не страшно. Просто становлюсь легче, прозрачнее, как пар над чайником. Мелкие детали растворялись первыми: звук собственного дыхания, ощущение пола под ногами, даже привкус железа во рту. Всё уходило, как когда гаснет экран — не сразу, а сперва сужаясь до тусклой точки.

Удивительно, но прощально тоскливо было не за собой. А за теми мелочами, которые я таскала с собой из жизни в жизнь: за монетой с зазубринкой, за пуговицей на ниточке, за магнитом на холодильнике, за ластиком, стирающим чужие буквы. Они были якорями. А теперь — узором, который помог мне понять самое важное.

Я была здесь лишней.

И квартира, терпеливая, немного застенчивая, всё это время пыталась мне это сказать.

Когда я исчезла совсем, последней пропала не вещь.

Пропало само ощущение, что в этой квартире когда‑то кто‑то жил.