Когда в общежитии сломался второй лифт, люди стали чаще встречаться в коридоре. Я начал замечать соседей, которых раньше только слышал за стеной. Тогда же я впервые поговорил с Кириллом из комнаты 412.

Я увидел его на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажами. Он сидел на подоконнике, делал вид, что читает буклет. На лестнице было прохладнее, чем в коридоре, окна иногда открывали. Я шёл наверх с пакетом продуктов, остановился, чтобы переложить тяжёлую бутылку в другую руку, и увидел на обложке буклета логотип местной клиники.

Текст на буклете был набран мелким шрифтом, но слоган выделялся крупными буквами: «Новая жизнь без лишних воспоминаний». Кирилл держал буклет двумя пальцами, как ненужный чек.

— Интересуешься медициной? — спросил я, скорее чтобы обозначить присутствие, чем по реальному интересу.

Он поднял голову. Глаза были обычные, тёмные, без заметных следов недосыпа или усталости. На лице не отражалось какого-то особого состояния.

— Не совсем, — сказал он. — Они предлагают забыть неделю из жизни. Официально.

Я посмотрел на буклет. На развороте была схематичная картинка мозга с мягкими синими линиями вокруг него. Подпись обещала «снижение уровня стресса» и «переработку травматического опыта».

— Это реклама психологов? — уточнил я.

— Нет, — ответил он. — Эксперимент. Клиника сотрудничает с институтом. Добровольцам платят. Надо выбрать семь дней, подписать согласие. Потом ты их не помнишь.

Он произнёс это ровно, без нажима. Я отметил, что он говорит достаточно чётко, не торопясь, как человек, который привык формулировать мысли до того, как их озвучить.

— А если передумаешь? — спросил я.

Кирилл пожал плечами.

— Передумать можно до процедуры. Потом — никак. Они честно предупреждают. Зато хорошо платят.

Мы некоторое время молчали. На площадке пахло пылью и чем‑то металлическим. Внизу гремели двери лифта, кто‑то тащил чемодан по лестнице.

— А что за неделю хочешь забыть? — спросил я, когда пауза стала слишком длинной.

— Пока не решил, — сказал он. — У меня их несколько, подходящих под критерии.

Он произнёс «критерии», как будто это был рабочий термин. Я кивнул, хотя на самом деле критерии были мне неизвестны.

— Ты… пойдёшь? — уточнил я.

— Думаю, да, — ответил он. — Они сказали, нужна подпись свидетеля. Соседа по комнате надоело просить. Ему всё равно, он и так говорит, что пол‑курса не помнит.

Он усмехнулся, но лицо почти не изменилось.

— Можешь быть свидетелем? — добавил он после короткой паузы.

Я поставил пакет на ступеньку.

— Что именно надо делать?

— Просто подписать бумагу, что меня предупредили, что я дееспособен, что я сам пришёл, — перечислил он. — Это стандартная форма. Они сказали, можно взять любого знакомого.

Я понял, что фактически речь шла о подписи под чужим согласием. Подобные бумаги я уже видел в других контекстах. Обычно люди подписывали их не читая или, наоборот, читали слишком тщательно.

— Ладно, — сказал я. — Когда?

— В среду, — ответил он. — В девять утра. Я скажу номер кабинета.

На этом разговор закончился. Я поднял пакет и пошёл дальше.

Кабинет и подпись

В среду утром в коридорах общежития было тихо. Большинство ещё спало или только собиралось на занятия. Я встретил Кирилла у выхода. Он уже ждал, опираясь на стену и рассматривая экран телефона. На нём была тёмная куртка, молния застёгнута до подбородка, хотя на улице было относительно тепло.

Мы шли до клиники около двадцати минут. Дорога была привычной: светофоры, остановки, киоск с кофе. Мы почти не разговаривали. Он иногда смотрел на часы, но не выглядел особенно напряжённым.

Клиника находилась в обычном сером здании. На входе нужно было надеть бахилы. На стойке регистрации лежала толстая папка с анкетами. Администратор задала нам несколько стандартных вопросов, проверила паспорта.

Потом нас проводили в кабинет на втором этаже. Комната была светлой, с большим окном. На стене висели две схемы мозга, под стеклом — сертификаты. У стола сидела женщина в белом халате. Она подняла на нас глаза, кивнула.

— Кирилл, да? — уточнила она, сверяясь с бумагами. — А это у нас кто?

— Свидетель, — сказал он. — Сосед по этажу.

Она протянула мне форму. Формат был знакомый: ФИО, паспортные данные, подпись. В тексте говорилось, что я подтверждаю добровольное участие Кирилла, его информированность и отсутствие видимых признаков состояния, нарушающего способность принимать решения.

Я прочитал текст. Слова были составлены юридически аккуратно. Я отметил, что формулировки многократно уточняли одно и то же.

— Вопросы есть? — спросила женщина.

— Нет, — сказал я.

Я подписал внизу, поставил дату. Ручка немного проскальзывала по бумаге. Чернила были чёрными.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда перейдём к выбору периода.

Она повернулась к Кириллу, достала ещё одну форму.

— Напомню, — начала она ровным голосом, — вы можете выбрать непрерывный период длительностью от пяти до семи суток за последние три года. Период не должен совпадать с датами важных юридических действий: заключения брака, подписания кредитных договоров и тому подобного. Мы это проверим по базе. Также мы не работаем с периодами, связанными с тяжёлыми преступлениями. Вы всё это читали?

— Да, — сказал он.

— Вы уже решили, какие даты укажете?

Он кивнул.

— С десятого по шестнадцатое ноября прошлого года.

Она аккуратно записала даты.

— Причину указать можете? Это необязательное поле, — добавила она.

Кирилл немного подумал.

— Личное, — сказал он. — Снижает качество жизни.

Она отметила это галочкой, слегка улыбнулась по‑деловому.

— Понятно. Хорошо. Тогда сейчас будет ряд стандартных вопросов…

Дальнейший разговор касался его здоровья, хронических заболеваний, аллергий. Я сидел на стуле у стены. Мой паспорт лежал на краю стола. В какой‑то момент женщина вернула его мне, поблагодарила за ожидание. Мне сказали, что моё присутствие больше не требуется.

На выходе из кабинета Кирилл остановился.

— Спасибо, — произнёс он. — Без тебя пришлось бы кого‑то ловить в коридоре.

— Ничего, — сказал я. — Удачи.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была сухой, температура обычной. Я пошёл к выходу, а он вернулся в кабинет. Дверь закрылась тихо.

Неделя, которую я не заметил

Первые дни после процедуры почти ничем не отличались от обычных. Я видел Кирилла на этаже, иногда в кухне. Он выглядел так же, как до этого. Он мог спросить, не закончилась ли горячая вода, или предложить соль. Разговоры были краткими и нейтральными.

Я не задавал вопросов о том, как прошёл эксперимент. Он тоже не начинал эту тему. Я предположил, что если ему будет нужно, он сам расскажет.

Однажды вечером я вышел в коридор к кулеру. Возвращаясь, услышал голоса из комнаты 412. Дверь была приоткрыта. Внутри разговаривали два человека: Кирилл и его сосед, кажется, по имени Артём. Они обсуждали какой‑то старый случай.

— Да нет, — говорил Артём, — это было в ноябре, перед сессией. Ты же сам тогда сказал: «Дофига на себя взял».

— Не помню, — ответил Кирилл. — Ноябрь я помню кусками. Ты, наверное, с кем‑то другим путаешь.

В его голосе не было раздражения. Он просто констатировал факт.

— Ты ещё потом этого… как его… с соседнего этажа звал… — продолжал Артём.

Я не услышал продолжения, потому что кто‑то вышел из соседней комнаты, и я автоматически прошёл дальше, чтобы не выглядеть человеком, который слушает под дверью. Фраза про ноябрь осталась без продолжения.

В этот момент я впервые вспомнил о датах, которые он указал: с десятого по шестнадцатое ноября. Я попытался представить, что у меня вдруг пропадёт неделя. Мысль осталась поверхностной и быстро растворилась среди других дел.

Через несколько дней меня вызвали в деканат. Это произошло днём, после лекции. На двери кабинета заместителя декана висел знакомый список с номерами групп и фамилиями. Моё имя было ближе к середине.

Внутри сидели заместитель декана и мужчина средних лет в сером пиджаке. На столе лежала папка с бумагами. Меня попросили сесть.

Разговор начался с уточнения некоторых формальностей: группы, курса, прописки. Потом перешли к ноябрю прошлого года.

— Вы помните, где были с десятого по шестнадцатое ноября? — спросил мужчина в пиджаке.

Формулировка вопроса показалась мне знакомой, хотя я не мог сразу понять, откуда. Я начал перечислять: пары, лабораторные, подготовка к зачётам. Никаких особых событий я не вспомнил.

Мужчина слушал, иногда делал пометки. Заместитель декана смотрел в окно.

— А вечером двенадцатого? — уточнил мужчина.

Я задумался. Вечера обычно сливались. Я сказал, что, вероятно, был в общежитии. Возможно, делал задания, возможно, смотрел что‑то в интернете.

— Вы уверены? — спросил он.

— Не на сто процентов, — сказал я. — Я не веду дневник.

Мужчина кивнул и переспросил несколько раз. Вопросы касались людей, с которыми я мог общаться, мест, куда мог выходить. Постепенно стало ясно, что речь идёт о каком‑то происшествии в те числа. Подробностей он не называл.

В конце он достал листок.

— Вы этого человека знаете? — спросил он.

На листке была распечатана фотография. На ней был Кирилл, немного моложе, но узнаваемый.

— Это сосед по этажу, — сказал я. — Комната 412.

Мужчина уточнил его фамилию, сверил с записями.

— Он упомянул вас в объяснении, — сказал он. — Поэтому мы и задаём вопросы.

Он не стал зачитывать объяснение. Я почувствовал, что разговор подошёл к концу. Мне сказали, что, возможно, ещё пригласят. На этом встреча завершилась.

Когда я вышел из кабинета, у меня не было чёткого понимания, в чём именно меня пытались проинформировать. Вопросы выглядели как часть какой‑то проверки. Я спустился по лестнице и пошёл на следующую пару.

Следы чужого решения

Вечером того же дня я встретил Кирилла на кухне. Он стоял у плиты, помешивал в кастрюле макароны. Пара была уже откинута в раковину, шёл пар.

— Тебя тоже вызывали? — спросил он, не оборачиваясь.

— В деканат, — сказал я. — Были вопросы про ноябрь.

— Понятно, — сказал он. — Меня тоже.

Он выключил газ, отодвинул кастрюлю. Пар немного рассеялся.

— И что? — спросил я.

— То же самое, — сказал он. — Даты, лица, события. Только у меня там, как ты понимаешь, дырка.

Он произнёс это спокойно.

— Они знают про эксперимент? — уточнил я.

— Теперь — да, — ответил он. — Я показал им справку.

Он достал из кармана сложенный пополам лист. Я бегло прочитал: подтверждение проведения процедуры селективной блокировки эпизодической памяти в указанный период. Внизу — печати, подписи.

— Они что‑нибудь сказали? — спросил я.

— Сказали, что это усложняет проверку, — ответил он. — Но не отменяет её.

Мы больше не обсуждали эту тему. Через пару дней к нам на этаж пришли ещё какие‑то люди, задавали вопросы другим соседям. Я отвечал на несколько стандартных вопросов ещё раз, уже в коридоре.

Спустя неделю всё вернулось к обычному ритму. Лекции сменялись семинарами, в столовой обновили меню, в общежитии периодически выключали воду. Кирилл продолжал жить в своей комнате. Я иногда встречал его в лифте, иногда в прачечной.

В середине семестра я заметил, что он стал реже задерживаться на этаже. Его дверь всё чаще была закрыта, свет из‑под неё не просачивался. На кухне я видел его теперь только по утрам. Вечерами он, судя по всему, где‑то задерживался.

Разговоров про эксперимент больше не было. Я предположил, что процедура для него завершена и он адаптировался к новому состоянию. Внешне это никак не проявлялось.

Письма и копии

В конце апреля мне пришло заказное письмо. На конверте был штамп не клиники и не университета. Отправителем значилось учреждение с длинным названием, в котором фигурировали слова «надзор» и «контроль». Внутри была повестка.

Мне предлагалось явиться для дачи дополнительных объяснений по делу, номер которого я раньше не видел. Ниже указывалась та же неделя ноября и адрес — не университета, а другого здания в центре города.

В назначенный день я пришёл. Внутри было много коридоров, камер наблюдения, металлические двери. Меня провели в кабинет с длинным столом. За ним сидели трое: женщина в строгом костюме, мужчина постарше и ещё один, помоложе, с ноутбуком.

Разговор начался с того, что мне предложили ещё раз вспомнить ноябрь. Вопросы были более детальными. Они уточняли не только, где я был, но и какие сообщения получал, какие сайты посещал. Попросили разблокировать телефон и показать историю вызовов за тот период. Историю, естественно, я к тому времени уже чистил, но часть данных сохранялась у оператора.

Постепенно выяснилось, что в те числа некоторый человек, проживавший через дом от нашего общежития, обратился в полицию с заявлением о пропаже вещей и денег. В заявлении фигурировали «двое неизвестных молодых людей». Описание было размытым, но по времени и месту всё совпадало с нашим районом.

— Почему вы рассказываете это мне? — спросил я.

— Потому что в объяснениях одного из возможных свидетелей вы упоминаетесь, — ответила женщина. — Как человек, который в те дни часто был рядом.

— Свидетеля? — уточнил я.

— Да, — сказала она. — Речь о студенте вашего общежития, Кирилле…

Она назвала его фамилию. Я кивнул.

— Но он же не помнит, — сказал я. — У него…

Я запнулся, не найдя нейтрального слова.

— Мы в курсе о его обращении в клинику, — сказала она. — У нас есть документ. И у нас есть его объяснение, данное до процедуры.

Я поднял глаза. Она разложила на столе несколько листов. На одном из них был знакомый логотип клиники. На другом — копия моего паспорта с подписью «Свидетель».

— Это вы? — уточнила она.

— Да, — сказал я.

— Вы подтверждаете, что осознавали смысл подписываемого документа? — спросила она.

— Да, — повторил я. — Там было написано, что я подтверждаю его добровольное участие.

— Вы понимаете, что это означает и для вас? — уточнил мужчина постарше.

Я не сразу нашёл ответ. Они не торопили.

— Я подтверждал, что он дееспособен, — сказал я. — Что он понимает, что делает.

— Совершенно верно, — сказал мужчина. — А теперь посмотрите на даты.

Он подвинул ко мне ещё один лист. Там были перечислены события: обращение в полицию, первые опросы, предварительные объяснения. Одно из объяснений датировалось девятнадцатым ноября — уже после того, как Кирилл подал заявку на участие в эксперименте, но до фактической процедуры.

— Здесь он указывает, что в период с десятого по шестнадцатое ноября находился вместе с вами, — сказал мужчина. — В ваших словах подтверждения этому нет. Вы говорите, что не помните, где были точно.

— Потому что не помню, — сказал я.

— Понимаю, — ответил он. — Но с точки зрения документов именно вы сейчас — единственный человек с полноценным доступом к этому периоду. У него он намеренно заблокирован, вы это подтвердили своей подписью. Вы фактически стали опорной точкой.

Он произнёс это спокойно, без акцента. Я посмотрел на свою подпись. Чернила на копии были блеклыми, но узнаваемыми.

— Мы не предъявляем вам никаких обвинений, — продолжила женщина. — Нам нужно восстановить картину. Для этого мы запросили в клинике доступ к их данным. Эксперимент был исследовательским, но его результаты имеют юридические последствия.

Она открыла папку. Внутри были распечатки с графиками. На них по оси времени шли недели, а по другой оси — какие‑то показатели. В одном из блоков была аккуратная прямоугольная впадина, помеченная датами, знакомыми мне по форме.

— Здесь зафиксирована работа с его эпизодической памятью, — сказала она. — А здесь — ваши показания, — добавила она, показывая другой лист. — Вы видите, как один набор данных опирается на другой?

Я кивнул, хотя связи до конца не понимал.

— Сейчас ситуация такова, — сказал мужчина постарше. — Официально существует неделя, которая для него не существует. Но для системы она есть, потому что есть вы. Всё, что вы скажете о той неделе, будет иметь повышенный вес.

Он произнёс «система» без уточнений. Я отметил, что это слово в таких контекстах обычно не конкретизируют.

— А если я ничего не скажу? — уточнил я.

— Это тоже будет зафиксировано, — ответила женщина. — Как отсутствие данных.

После этого они перешли к уточняющим вопросам. Я снова повторил всё, что помнил. Никаких конкретных эпизодов, которые могли бы напрямую связать меня или Кирилла с описанным заявителем происшествием, я не вспомнил. В конце мне предложили ознакомиться с протоколом, подписать его. Я прочитал текст. Он был подробным, с дословными цитатами моих фраз. Я подписал.

Тонкая граница

Возвращаясь в общежитие, я пытался вспомнить ноябрь более целенаправленно. Я перебирал в памяти запахи в коридоре, свет в окне напротив, температуру воды в душе. Память реагировала стандартно: всплывали отдельные образы, обрывки фраз. Ничего необычного.

Я попробовал открыть старую переписку. В мессенджере за тот период было несколько коротких сообщений от одногруппников, напоминания о дедлайнах, шутки. От Кирилла сообщений не было. В истории звонков я нашёл два непринятых входящих номера, но без имён. Они могли относиться к чему угодно.

Вечером я постучал в его комнату. Он открыл почти сразу. Внутри было тихо. На столе лежали книги, на подоконнике — кактус в пластиковом горшке.

— Тебя вызывали ещё раз? — спросил я.

— Да, — сказал он. — Спрашивали то же самое.

— И что ты им сказал?

— Что не помню, — ответил он. — У меня справка.

Он показал рукой на папку на столе. Там действительно лежал тот же лист, который я видел раньше, плюс какие‑то новые бумаги.

— Они сказали, что теперь всё зависит от тебя, — добавил он. — Забавно.

Он произнёс «забавно» без улыбки.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я заплатил своим прошлым за то, чтобы быть подальше от него, — сказал он. — А теперь моё прошлое зависит от твоего.

Фраза прозвучала как логическое наблюдение.

— А что было в ту неделю? — спросил я.

— Понятия не имею, — ответил он. — Если честно, даже до процедуры помнил смутно. В анкете мы могли указать диапазон. Я выбрал эти даты, потому что они ничего для меня не значили.

Он немного помолчал.

— Теперь, видимо, значат, — добавил он.

На этом разговор закончился. Я вернулся в свою комнату.

Перепутанные записи

В начале лета мне позвонили из той же инстанции, что отправляла повестки. Говоривший представился, напомнил мне номер дела и сообщил, что по результатам проверок прямой связи между нами и ноябрьским происшествием установлено не было. Я выслушал информацию, поблагодарил. На этом официальный аспект почти завершился.

Однако примерно через неделю я заметил странную деталь. В электронной зачётной ведомости по одному из предметов в графе «Примечание» напротив моей фамилии появилась короткая отметка: «Участник исследования (свид.)». У других студентов таких пометок не было. Я не придавал этому большого значения, но отметил факт.

Ещё через несколько дней мне пришло письмо уже из клиники. В нём говорилось, что в связи с тем, что я являюсь свидетелем в исследовательском проекте, мне предлагается пройти «бесплатную углублённую диагностику состояния памяти» с возможностью «получения индивидуального профиля когнитивных особенностей».

Формулировки были вежливыми и нейтральными. Внизу стояли подписи научного руководителя проекта и главврача. Письмо носило рекомендательный характер, но даты возможных приёмов были указаны конкретно.

Я отнёсся к этому как к побочному эффекту уже начавшегося процесса. В назначенный день я пришёл. Процедура напоминала зимний визит: анкеты, вопросы, кабинет с теми же схемами мозга. Только на этот раз уже мне задавали вопросы о детстве, о школьных годах, о том, как я обычно запоминаю информацию.

В какой‑то момент женщина в халате — другая, не та, что принимала Кирилла, — достала новый бланк согласия.

— Это стандартная форма, — сказала она. — Вы разрешаете использовать обезличенные данные о ваших когнитивных тестах в исследовательских целях. Никаких вмешательств в память не предполагается.

Я пролистал бланк. Там действительно не было ничего про процедуры. Только тесты, опросы, анализ результатов. В конце было несколько строчек мелким шрифтом о том, что в случае расширения программы могут быть предложены дополнительные опции с отдельным согласием.

Я поставил подпись. Прошёл серию тестов: запоминание списков слов, распознавание фигур, воспроизведение последовательностей. Всё выглядело как обычное психологическое исследование.

Когда я уходил, мне выдали лист с общими рекомендациями: спать не менее семи часов, делать перерывы при работе за компьютером, иногда тренировать память.

Лето прошло спокойно. Я уехал на пару недель, вернулся к началу нового семестра. В общежитии многое изменилось: часть соседей съехала, появились новые люди. Кирилла в комнате 412 уже не было. На двери висело другое расписание, внутри кто‑то переставил мебель.

Я узнал у коменданта: Кирилл перевёлся на заочное и снял комнату где‑то неподалёку. О причинах она не знала.

Архив

Осенью, заполняя какие‑то формы в студенческом личном кабинете, я случайно обнаружил раздел «Медицинские документы». Раньше я туда не заходил. Теперь там было несколько пунктов. Среди них — ссылка с пометкой «Результаты когнитивного обследования (участник проекта)».

Я открыл её. На экране появилась сканированная копия отчёта из клиники. В нём в таблицах описывалось, как я справился с теми или иными заданиями, какие у меня сильные и слабые стороны. В конце был раздел «Рекомендации». Там, помимо общих советов, была фраза: «Рекомендуется рассмотреть участие в расширенной программе мониторинга эпизодической памяти в связи с повышенной значимостью субъективных отчётов данного испытуемого для смежных исследований».

Под фразой стояла подпись научного руководителя проекта. Ниже — ещё одна подпись, помеченная как «Согласовано». Фамилия оказалась знакомой: это был один из тех людей, что сидели за столом в учреждении с длинным названием.

Я пролистал отчёт до конца. В самом низу мелким шрифтом было приписано: «Субъект включён в контрольную группу в рамках долгосрочного наблюдения. Изменения статуса подлежат согласованию». Дата совпадала с днём, когда я проходил тесты.

Я закрыл документ, но мысль о статусе «контрольной группы» где‑то задержалась.

Позже, листая почту, я обнаружил ещё одно письмо из клиники, которое почему‑то не заметил раньше. Оно было отправлено в тот же день, что и отчёт, но попало в другую вкладку. В письме говорилось, что в рамках проекта мне могут периодически предлагаться уточняющие опросы. В конце стояла фраза: «Ваше участие помогает нам калибровать данные других испытуемых».

Слово «калибровать» меня заинтересовало. В техническом контексте оно обозначало настройку прибора по эталону. В данном случае этим эталоном становился я.

Выбор, которого я не помню

Зимой мне позвонили из той же клиники и предложили пройти «краткий дистанционный опрос». Согласие можно было дать по телефону. Я сказал «да». Вопросы были простыми: как я сплю, как учусь, замечаю ли трудности с памятью. В конце собеседник поблагодарил за участие и напомнил, что я в любой момент могу отозвать согласие на использование моих данных, за исключением уже обработанных в обобщённом виде.

Я положил трубку и задумался над конструкцией «за исключением уже обработанных». Она означала, что часть меня уже находится в каких‑то массивах данных, где я формально перестал быть собой и превратился в набор значений.

В январе, разбирая старые бумаги на полке, я неожиданно наткнулся на копию того самого бланка, который подписывал в первый раз — как свидетель для Кирилла. Видимо, мне тогда выдали её вместе с другими документами, а я убрал и забыл. На обороте кто‑то шариковой ручкой написал номер дела. Почерк не был похож ни на мой, ни на его. Возможно, это сделал один из сотрудников.

Я внимательно перечитал текст. В одном из пунктов, помеченном цифрой «3», значилось: «Свидетель осознаёт, что в случае невозможности восстановления субъектом эпизодических воспоминаний за выбранный период его собственные показания и сопутствующие данные могут рассматриваться в качестве основной реконструкции событий указанного периода при условии их верификации соответствующими органами».

Раньше я не обратил внимания на этот пункт. Теперь он выглядел как центр документа. Фактически там фиксировалось, что, подписывая бумагу, я принимал на себя функцию опорной версии прошлого — не только для клиники, но и для всего, что могло к этому прошлому обращаться.

Я положил копию бланка на стол, рядом — отчёт о моих собственных тестах. Два листа бумаги, без эмоциональной окраски, просто наборы слов и печатей.

Я попытался вспомнить, почему в тот день на лестнице, с пакетом в руке, я согласился стать свидетелем. Скорее всего, мне показалось, что это формальность. Короткая услуга соседу. Как одолжить зарядку или помочь донести что‑то тяжёлое.

Этого воспоминания было достаточно для логического объяснения, но недостаточно для ощущения. Однако ощущение не относилось к категории, которая в этой истории имела значение.

Поворот

Весной, уже на четвёртом курсе, я записался в университетский архив, чтобы найти некоторые старые учебные планы. Мне нужно было уточнить, как формировались потоки на первом курсе. Сотрудница архива выдала мне толстую папку, внутри которой были списки групп по годам.

Листая их, я обнаружил любопытную деталь. В списке моего первого курса в разделе «группа» моя фамилия была отмечена звездочкой. Внизу страницы, мелким шрифтом, было пояснение: «Студент зачислен на основании результатов дополнительного тестирования когнитивных функций в рамках проекта ИН‑47. См. приложение».

Я пролистал папку дальше, пока не нашёл «Приложение к приказу о зачислении». Там в таблице значилось: «Проект ИН‑47. Экспериментальная выборка (контрольная группа). Когнитивные характеристики в пределах нормы. Рекомендуется наблюдение». В колонке «Комментарий» напротив моей фамилии было написано: «Подтверждённое участие как свидетель (см. дело № …)».

Номер дела совпадал с тем, что был написан на обороте копии бланка. Я сверил даты. Приказ о зачислении был издан задним числом, уже после того, как я подписал форму для Кирилла и прошёл собственные тесты.

Я пролистал документы дальше. В одном из внутренних отчётов, адресованных уже не университету, а той самой надзорной структуре, было сказано: «В связи с утратой субъектом К… эпизодических воспоминаний за период 10–16 ноября и невозможностью их прямого восстановления, а также с наличием подтверждённого свидетеля этого периода, представляется целесообразным закрепить последнего в статусе контрольной точки для сопоставления будущих эпизодических реконструкций. В связи с чем считаем обоснованным его приоритетное зачисление на соответствующую образовательную программу с возможностью длительного наблюдения в естественных условиях».

Под текстом стояли те же подписи, что я уже видел в других местах. Формулировки были сдержанными. Из них следовало, что моё пребывание в университете, по крайней мере частично, было не только образовательным решением, но и элементом исследования.

Я закрыл папку и вернул её сотруднице. Она поставила отметку о возврате. Я вышел из архива, прошёл по коридору, сел на подоконник напротив окна. С улицы доносились обычные звуки: шаги, разговоры, шум машин.

Фактическая картина выглядела так: чужой выбор — участие в эксперименте по стиранию недели — создал вакуум в определённом отрезке времени. Чтобы этот вакуум не повлёк за собой юридических и исследовательских провалов, потребовалась стабильная опорная точка. Этой точкой сделали меня. Для этого скорректировали мою образовательную траекторию так, чтобы я был достаточно доступен для наблюдения и опросов.

В результате мой собственный путь — то, что я привык воспринимать как совокупность моих решений, приложенных усилий и случайностей, — в одном из измерений оказался следствием необходимости компенсировать чужую утрату памяти.

Я не чувствовал по этому поводу ни благодарности, ни раздражения. Факт оставался фактом: я оказался там, где оказался, не только потому, что сдал экзамены и подал документы, но и потому, что когда‑то на лестнице остановился, чтобы переложить бутылку в другой пакет, и согласился подписать одну бумагу.

Позже, разбирая свой электронный архив, я заметил ещё одну деталь. В автоматической выгрузке моих данных из университетской системы, которую можно было запросить по закону, кроме стандартных пунктов — оценок, посещаемости, заявлений — был раздел «Участие в исследованиях». В нём фигурировали два проекта: тот самый ИН‑47 и ещё один, с более новым номером.

В описании второго проекта значилось: «Исследование влияния знания о собственной включённости в исследование на структуру эпизодической памяти». Напротив моего имени стояла пометка: «Подгруппа: лица, узнавшие о своём статусе косвенным путём».

Дата включения во второй проект совпадала с днём, когда я впервые открыл раздел «Медицинские документы» в личном кабинете и прочитал отчёт с рекомендацией о «долгосрочном наблюдении».

Формально никакого отдельного согласия на этот второй проект я не подписывал. Внизу раздела была ссылка на общий бланк, где в одном из пунктов говорилось, что «данные могут быть использованы в последующих исследованиях, логически вытекающих из текущего». Под этим бланком стояла моя подпись, поставленная в день первого тестирования.

Таким образом, чужой выбор стереть часть своей памяти не только изменил его биографию, но и переопределил мою: сначала сделав меня свидетелем, затем — эталоном, а в итоге — участником эксперимента о том, как люди живут, зная, что их жизнь уже стала чьим‑то материалом.

Все эти выводы следовали из документов, подписей и дат. Остальное читатель может добавить сам.